Каприз леди Авроры

— Ты одна? — вместо "привет, как дела?" спросил он Майю, которая сидела на циновке, свернув ноги кренделем, и потягивала душистый травяной чай из деревянной чашки.

— Ндаа, — кивнула рыжая, прикрыв глаза от удовольствия: чай Лиды не только согревал и радовал вкус, он еще и рождал приятные видения.

— Где Аврора? — резко и громко произнес Корт — так он попробовал пробиться сквозь радужные грезы девушки.

Майя тихонько засмеялась.

— За-ачем она тебе? Глу-упая бе-елая мы-ышь? — говорила, растягивая слова, и было в этом много насмешки, злой и колкой.

— Майя! — убийца встряхнул девушку, сильно, грубо. — Ответь!

— У Трифора она! — выпалила рыжая, сердито отталкивая руки Корта. — У Трифора! Я ему ее отдала. Точнее — продала. Те-еперь у нас никаких про-облем, — и снова захихикала.

Корт ничего не ответил. Поджав губы, он задумался. Потом обратился к веде Лиде, которая, не обращая никакого внимания на резкие слова, звучавшие в ее гнезде, мастерила что-то из ивовых прутиков:

— Как долго я спал, матушка?

— Пять дней, пять дней, — отозвалась та.

— Как давно здесь Майя?

— Да я только-только пришла, — отозвалась рыжая. — Ну, почему ты волнуешься? Все ведь закончилось — лучше не бывает...

— Зачем ты это сделала? — спросил Корт, в упор глядя на девушку.

— Разве это неправильно? Я помогла тебе. Помогла, ведь обещала помогать. Вот деньги. Они твои по праву. Я и монеты себе брать не собираюсь, — Майя перекинула убийце кошелек.

Корт поймал, взвесил кошелек в руке.

— Только не говори, что поедешь к Трифору, — угадав его мысли, предупредила девушка.

— Поеду, — кивнул убийца. — С князем я договаривался не об Авроре.

— Да какая тебе разница?! Трифор сказал: то, что ты выкрал эту малышку, еще лучше убийства Исидора! И он добавил монет в кошель. Десять золотых сверх того, что обещано! Да ты хоть пересчитай...

На это сообщение молодой человек ничего не ответил. Встал и потянулся к своей одежде.

— Корт! Зачем она тебе?! — этот вопрос Майя задала криком.

— Она спасла мне жизнь, — пожал плечами молодой человек. — По обычаю: я в огромном долгу у нее.

— Какие обычаи? — продолжала возмущаться рыжая. — Обычаи давно умершего народа?

— Пока соблюдаются обычаи народа, народ не умер, — ответил убийца, натягивая на себя рубашку.

— О нет! — подскочила к нему веда Лида. — Ты забыл? Ну-ка, бери, — и протянула Корту рубаху, связанную крючком из тонких стеблей белоперой травы. — Все шрамы сведет. Носи на здоровье.

Рубаха была великолепна: мягка, легка и как раз по размеру.

— Ты волшебница, матушка, — сказал Корт, надевая обновку.

— Я прошу: не ходи, — вдруг сказала Майя, и голос ее заметно дрожал. — Теперь это дело Трифора и императора. И Трифор может убить тебя...

— Я к этому готов. Но я тоже могу убивать, — пожал плечами Корт...

* * *

Широкими и быстрыми шагами мерил император Твердых земель свой огромный кабинет. От высоких окон, забранных в тяжелые, расшитые золотом портьеры, к камину из белого мрамора, похожему на пасть гигантского чудовища. И обратно. Иногда делал крюк, проходя мимо резного шкафа с книгами. И тогда его стеклянные дверцы жалобно и испуганно звенели.

Император жаждал новостей о дочери. И именно хороших новостей.

Он не спал с тех пор, как она пропала. Точнее, иногда забывался коротким неспокойным сном, опустившись в огромное кресло, крытое белой шкурой северного медведя, но просыпался от малейшего шороха, потому что мнил, что это шумит тяжелыми сапогами, входя в кабинет, гонец с добрыми вестями.

Гонцы были. Но лишь один принес более-менее хорошую новость — шифрованное сообщение от Ремея и его братьев, переданное с каким-то бродяжкой. "Мы напали на след. Мы идем на восток, через Ольховые холмы. В Мирму". Одна строчка на полоске из бересты. И все. За две недели.

— Лютотьма! — это злое слово Исидор употреблял чаще, чем обычно, и намного чаще.

Ольховые холмы и леса, что шумели над ними, находились во владениях того из вассалов императора, который был на нехорошем счету — во владениях князя Трифора. Государь подозревал, что князь участвовал в Южном Круге Воли. Прямых доказательств этому не нашлось. И сам Трифор в свое время одним из первых восточных князей присягнул императору в верности и даже отдал в заложники своего старшего сына, но широкая улыбка вассала, часто бывавшего при дворе в Гримтэне, почему-то беспокоила императора. Исидор пытался оправдать свое беспокойство: засылал в земли Трифора опытных разведчиков, а если надо — и удалых рыцарей. Они со своими отрядами якобы помогали дружине князя охранять восточные рубежи, а сами и следили за настроениями в домене Трифора, и по возможности вербовали его людей. Только ничего предосудительного обнаружить им не удавалось. Разве что мелочи, которые ни о чем серьезном не могли свидетельствовать.

То, что его дочь могла разгуливать где-то по землям лукавого (на взгляд императора) вассала, заставляло Исидора скрипеть зубами и гневно рычать на всех, кто попадался ему в эти не лучшие дни на глаза...

Потом явился сэр Мартен — новый капитан дворцовой стражи. Снял высокий шлем, опустился на одно колено, звякнув вороненым наколенником по узорному паркету:

— Государь мой, позвольте просить милости.

Император нахмурился: он-то, как обычно в последние дни, надеялся услышать что-либо об Авроре.

— Что за милость? Кому? Тебе? Ты и так уж капитан. Тебе мало? — заворчал Исидор, ломая перо за пером у себя на письменном столе.

— Прошу милости для вашего верного слуги, для своего товарища боевого, — начал было Мартен, но император остановил его повелительным жестом, понимая, что тот завел разговор о бывшем капитане Кроле, который сидел сейчас в замковой темнице и дожидался решения своей участи.

А решать его участь у Исидора сейчас не было никакого желания. Пропажа вздорной дочери (это удивило самого императора) лишило его покоя, обычной деятельности и даже здоровья: ноги и руки государя временами будто в ватные обращались, ломило виски от недосыпа, пропал аппетит, который раньше справедливо назывался зверским. А еще — ныло где-то в груди, у сердца, очень неприятно. Никогда еще император Твердых земель такого не испытывал. Даже когда хоронил погибшую на охоте супругу. Даже когда — в далеком детстве — хоронил павшего в жестоком бою отца.

— Маленькая стерва, — бормотал он портрету дочери, который висел в его кабинете; раньше в дальнем углу, в тени, рядом с портретом покойной леди Бетан, теперь же — на стене, над столом. — Маленькая стерва. Все-таки насолила мне, издергала меня...

— Государь мой, сэр Крол...

— Он уже недели две, как не сэр, — напомнил Исидор новому капитану.

— Простите, государь мой, — Мартен, не поднимаясь с колена, так низко опустил голову, что его светлые волосы, длиною до плеч, коснулись носка его сапога. — Но Крол умоляет дать ему возможность доказать вам свою преданность. Он просит разрешения отправиться на поиски юной леди Авроры...

Император расхохотался:

— Каков хитрец! Просит разрешения смыться из тюрьмы?! Ха-ха!

— Государь мой, — Мартен чуть возвысил голос и ни разу им не дрогнул, хоть и понимал, что с огнем играет. — Государь мой, если пожелаете, я заменю Крола в его заключении. И если он не вернется или вернется без леди Авроры, то в вашей власти будет и меня покарать так, как пожелаете.

Исидор на миг забыл о дочери — его тронули слова капитана. Император подошел и приказал рыцарю встать с колен.

— Славно, славно. Такого товарища, как ты, я сам не отказался бы иметь, — покивал государь, а из его голоса пропали раздражение и гнев. — Я помню, знаю: вы с Кролом старые приятели. Мда, повезло ему, — говоря это, положил руку на плечо Мартена — это был очень хороший знак, и рыцарь воспрянул духом. — Что ж. Пусть Крол едет. Пусть попробует обскакать моих пафарийских ищеек. А ты, Мартен, останешься при мне. Капитаном, а не заключенным. А дальше все будет зависеть от того, как себя проявит твой старый товарищ. Так ему и передай. Повесить вас обоих я всегда успею, — сказав это, Исидор улыбнулся.

— Государь мой, ваша милость безгранична! — выпалил Мартен, сияя от радости, и еще раз низко-низко поклонился, ударив себя в грудь кулаком...

* * *

Белые гадальные кости и черные камни-опалы с веселым перестуком легли на соломенную циновку. И составили многообещающую ромашку.

— Хороший знак, — сказала, тронув пальцем крайний камушек, веда Лида. — Радость у тебя впереди.

Майя хмыкнула и собрала кости, опалы в ладошку. Еще раз потрясла, приговаривая горсти старинное заклятие "покажи-расскажи", и бросила на циновку. Теперь получилось нечто, похожее на зайца.

— Это страх большой. Твой страх. Боишься? — лукаво спросила веда.

— Боюсь, — призналась рыжая, закусив нижнюю губу. — Только не за себя...

Она в третий раз сгребла гадальное хозяйство в ладони, чтоб по-новому метнуть себе предсказание, но слова Лиды ее остановили:

— Любишь его?

Майя вновь закусила губу. Ее рука раздраженно бросила кости и опалы на циновку: два камушка даже прочь улетели, выпав из общей картины.

— Мрак, — процедила она, хмуря брови. — Все испорчено.

Третий рисунок не получился — гадание не вышло.

Майя встала и подошла к дырке в крыше, которая именовалась окошком. Глянула наружу — там теплый слепой дождь вкрадчиво шептался с листьями древнего вяза. Захотелось плакать...

А последний раз Майе хотелось плакать в тот день, когда хоронили ее мать — лет десять назад. Тогда тоже шел дождь, но не тихий и мирный, а мощный и шумный. Ноябрьский ливень размывал края неглубокой могилы, и тело, завернутое в льняную простыню, опускалось в воду, что плескалась на дне ямы. Майя плакала, хоть ей это казалось недопустимым. Она плакала, не искажая лица, и была рада ливню: слезы текли по ее белым, гладким щекам, собирались в тяжелые капли на подбородке и срывались на грудь, укрытую вязаной курточкой, и казались дождевой водой. Со стороны посмотришь — не плачет девчонка.

Ее мать умерла от тяжелой раны, которую получила, закрыв собой дочку от вражеской стрелы.

Их убивали только потому, что они были Шипами. Лорд Исидор с запада приказал своим воинам уничтожить всех Шипов, старых и малых, без всякой жалости. Потому что этот лесной народ доставил ему слишком много хлопот.

Они просто бежали из своего разоренного поселка. Подальше, на восток. Защитники-мужчины погибли, а им — женщинам, детям, старикам — все еще хотелось жить.

Быть может, не нужно было брать с собой много добра, грузить повозку. И не стоило двигаться по широким тропам. Это делало слишком заметным их маленький караван. Стоило разделиться, стоило взять лишь самое необходимое и довериться непроходимым пущам. Но они думали лишь об одном — быстрей покинуть горящий край, и дорога обещала им хорошую скорость. Но (как потом стало ясно) — не безопасность.

Их обстреляли из луков из засады. Потом стали грабить.

Майя лежала под матушкой, повернув голову набок, чтоб не задохнуться в ее мягкой и большой груди, и видела, как пятеро налетчиков в высоких шлемах и рваных кольчугах потрошат их повозку, добивают раненых. Она не шевелилась, замерла, потому что мать была еще жива и шептала, обхватив рыжую голову Майи своей рукой:

— Молчи. Ни звука. Нас будто убили. Нас не тронут.

Как оказалось позже, это были ее последние слова.

Потом начался тот самый ливень, шумный, плотный. Вместе с ливнем из тех же зарослей, где налетчики сделали засаду, явился Корт с двумя сверкающими рубцами и меткими мальками. Он положил врагов, наказал каждого. Быстро и беспощадно. Точно так же, как они убили маленький караван Шипов.

Майя, придавленная телом умершей матери, видела все. Когда Корт закончил и на секунду замер посреди мертвых тел и разоренных узлов, осматривая поле боя, она позвала его.

Девочка решила, что перед ней — дух грозы. У него было неподвижное, белое лицо и глаза, в которых горел гнев, похожий на холодный свет зимнего солнца. Могущественнее и прекраснее никого в тот миг для Майи не существовало...

Корт похоронил ее мать. Но только ее. И только потому, что его попросила Майя. На других он не стал тратить драгоценного времени...

— Любишь его, — молвила уже не вопросительно, а утвердительно Лида, собирая камушки и кости в деревянную коробочку.

— А ему плевать, — отозвалась девушка, высовывая руку под дождь; она любила ощущать легкие уколы холода от падающих капель.

— Он, конечно, не прав, — покачала головой веда. — Ведь за последние лет пять из Шипов я только тебя да Корта видела. Наверное, мы — последние... И не со мной же, старой и свихнувшейся, Корту род наш восстанавливать.

Майя хмыкнула. Не хотелось ей говорить на такие темы.

Веда Лида неслышно подошла к девушке, дернула за рукав куртки и спросила, улыбаясь так лукаво, будто задумала несусветную хитрость:

— Хочешь — помогу? У меня есть травки, которые не только раны лечат...

* * *

Князь Трифор весьма дружелюбно улыбался, когда слуга провел к нему Шипа Корта.

— Кортерис! Кортерис! — громко и радостно провозгласил князь полное имя убийцы и встал из высокого, резного кресла ему навстречу. — Как я рад тебя видеть! Что ж Майя? Наврала мне, что ты ранен, что не можешь сам явиться?

— Я был ранен — тут она не врала, — кивнул Корт, бесшумно (в отличие от слуги и самого Трифора) продвигаясь по залу. — Но я мог приехать — и тут она соврала. И я приехал, чтоб исправить ошибку Майи.

— Ошибка? Какая ошибка? Да не стой. Садись, Корт, садись за мой стол, — князь широким жестом пригласил молодого человека.

— Скажи сперва, где та девушка, которую привезла тебе Майя? — Корт не спешил за стол.

— Леди Аврора? Конечно, здесь, в моем замке. Это ты отлично придумал: взять ее в заложники, — Трифор улыбался и хлопал убийцу по плечу. — Ты дал мне такие козыри, с какими я никогда не проиграю!

Корт прервал потоки его радостных фраз вопросом:

— Могу я ее видеть?

— Кого? — не сразу понял князь.

— Леди Аврору.

— Зачем? — Трифор продолжал не понимать.

— Я забыл ей вернуть одну вещь, — ответил Корт.

— Через меня нельзя передать? — князь чуть заметно дернул густой светлой бровью: ему не очень нравились поведение и тон убийцы.

Молодой человек покачал головой:

— Нельзя.

— Что ж... что ж, — Трифор щелкнул пальцами, подзывая к себе слугу. — Скажи Зану: пусть приведет сюда леди.

Только теперь, удостоверившись, что его просьба будет выполнена, Корт позволил себе чуть расслабиться и присесть за стол. — Вот так! Вот это хорошо! — Трифор обрадовался и тут же выкинул из головы все подозрения. — Пей вино! Ешь козлятину! Да ты мне, как сын родной!

Настоящий родной сын князя — юный мастер Гилбер — до сего момента молча и неподвижно сидевший на другом конце стола, вздрогнул в своем кресле, метнул в убийцу очень недобрый взгляд исподлобья и тут же отвернулся, уткнулся глазами в темный и затянутый паутиной угол столовой залы. Корт прекрасно понял, что младший князь с недавних пор его возненавидел. Только убийце из Шипов на это было наплевать. В Совиный замок князя Трифора он прибыл не затем, чтоб искать расположения мастера Гилбера.