Заговор Елизаветы против её сестры Марии Тюдор

Она сделала знак распорядителю бала, он — музыкантам, и в третий раз заиграли "гальярду". Елизавета подхватила своего партнёра и вышла в круг.

— Ну-ка, все за мной! — приказала она.

Придворные разбились на пары, однако некоторые из дам и кавалеров, из числа приглашенных на бал, стояли в нерешительности.

— Вы — тоже! — сказала им Елизавета. — Не бойтесь ошибиться, бойтесь ничего не делать.

Десятки пар задвигались в танце. Из-за тесноты они наталкивались друг на друга, падали и выбывали из строя, но принцесса, несмотря ни на что, продолжала "гальярду". В итоге лишь она со своим кавалером да пять или шесть других пар дошли до конца, — и опять, как в первый раз, Елизавета подпрыгнула и повернулась воздухе в заключительном движении, а затем плавно опустилась на пол, будто не касаясь руки партнёра.

Перекрывая восхищённые возгласы, принцесса прокричала распорядителю бала:

— А сейчас что-нибудь поспокойнее. "Кантри-данс", пожалуйста. Здесь мы будем на высоте.

Заиграли "кантри-данс". Его вышли танцевать почти все, не дожидаясь приказа принцессы. Елизавета танцевать не стала. Она села в своё кресло, взяла у слуги вазочку с фруктовым льдом и принялась кушать. Вокруг столпились придворные, не участвующие в танце; они говорили принцессе комплименты, восхищаясь её умением танцевать. Елизавета рассеянно кивала им; вдруг её лицо оживилось, она увидела сэра Джона.

— Дамы! Джентльмены! Прошу вас отойти в сторону, я не вижу танцующих, — сказала Елизавета. — А вы, сэр Джон, встаньте возле меня, мне интересно ваше мнение...

* * *

— Вы тоже считаете, что я хорошо танцевала? — спросила Елизавета, когда они остались вдвоём.

— Бесподобно, моя принцесса, — ответил сэр Джон, улыбаясь в бороду, ибо понял, что Елизавета хочет ещё раз услышать похвалу. — Уверен, восторг ваших придворных искренний: если среди них нет, как вы говорите, ваших друзей, то и врагов сегодня поубавилось. Кто может веселиться, как ребёнок, а поступать, как зрелый человек, — тот вызывает уважение. В отличие от того, кто веселится, как зрелый человек, а поступает, как ребёнок... Из вас получится отличная королева. Королева, которую будут уважать её подданные.

— Вы опять о своём! Сделаем вид, что этих слов не было... А почему вы не танцуете, сэр Джон?

— Помилуйте, миледи, вы, наверное, издеваетесь над стариком. Танцы в моём возрасте? Только людей смешить! — и сэр Джон от души рассмеялся.

— Вы постоянно прибедняетесь, милорд. "Старик, старик!" — передразнила его Елизавета. — Ну, какой вы старик, — вы ещё крепкий мужчина. Вы могли бы жениться, если бы захотели... А правда, почему вы не женитесь? Хотите мы найдём для вас подходящую невесту?

— Жениться? Мне?! — с ужасом воскликнул сэр Джон. — Увольте, ваше высочество, лучше я пойду на каторгу. По моему мнению, супружеская жизнь стоит где-то между четвертованием и сожжением заживо.

— А знаете, в этом я с вами согласна, — неожиданно сказала Елизавета, и глаза её как-то странно блеснули. — Вспомнить, хотя бы, мою мать — для неё супружество закончилось топором палача. Я никогда не выйду замуж.

— Со всем почтением к вам, позвольте мне усомниться в этом, моя принцесса, — сэр Джон покачал головой. — Особы королевской крови не вольны в своих чувствах, они обязаны думать о династических интересах.

— Пусть моя сестра Мария думает о них, — перебила его Елизавета. — Кроме того, разве у нас мало родни?

— Но если вы полюбите кого-нибудь? — мягко заметил сэр Джон.

— Не обязательно выходить замуж, чтобы любить, — отрезала она.

— Вот как? А впрочем, вы правы. Я знаю много примеров большой любви вне брака и совсем мало примеров — любви в браке. Хотя следует заметить, что большая любовь ещё не означает счастливая.

— Вот как? — в свою очередь спросила Елизавета. — Расскажите мне о чём-нибудь подобном, милорд... Глядите, они опять подслушивают, — шепнула она, показывая глазами на придворных, что стояли поодаль от её кресла. — Доносчики, соглядатаи, — всюду им мерещатся заговоры... Так, расскажите же мне, милорд, о большой любви, — повысила голос Елизавета, повернувшись к сэру Джону.

— Пожалуйста, моя принцесса. История из времён моей молодости, если вы пожелаете.

— Рассказывайте.

— Жили тогда два друга, два поэта, — Томас и Генри, если вам интересны их имена. Они были неразлучны, как Орест и Пилад, — дружили, не разлей вода. Оба увлекались поэзией Петрарки, которая был в большом ходу при вашем батюшке, короле Генрихе. Я плохо разбираюсь в поэзии, — не то что мой дядюшка Френсис, считавшийся её признанным знатоком, — но сведущие люди мне говорили, что Томас и Генри сумели приспособить итальянский сонет к нашей английской манере; вот только его размер был для них то слишком мал, то слишком велик.

Не надо, думаю, объяснять, что и Томас, и Генри искали свою Лауру по образцу возлюбленной Петрарки, — а если человек чего-то очень хочет, то он это накличет на собственную голову. Пожалуйте, — каждый из них нашёл себе Лауру и принялся страдать от любви к ней. Точнее сказать, у Томаса было две Лауры, — имя второй нам неизвестно, зато первую мы знаем: с вашего позволения, это была ваша матушка, моя принцесса.

— Он любил леди Энни Болейн? — переспросила Елизавета. — Вот это да! Мне об этом ничего не известно.

— Томас любил её задолго до того, как она стала женой вашего отца, никому не признаваясь в своей любви, — а когда леди Энни вышла замуж, уехал в Италию. Там он нашёл другую Лауру, которую полюбил также страстно и безнадёжно. Как же иначе, ведь он был настоящий поэт, несчастливая любовь для которого всё равно что цветок для пчелы — оттуда он черпает нектар своего вдохновения. Послушайте, что Томас написал своей итальянской возлюбленной на прощание:

Прощай, любовь с законами своими!

Твои крючки меня уж не манят -

Сенека и Платон зовут меня,

Я к совершенству устремляюсь с ними.

Я дорожил ошибками слепыми,

Но твой отказ, терзая и казня,

Мне дал урок бежать, себя храня,

Свободы нерастраченной во имя.

Итак, прощай! Иные души рви,

А власти надо мной пришел конец.

Будь госпожою молодых сердец,

Кидай в них стрелы ломкие свои.

Так долго время тратил я с тобой -

Мне надоело лезть на сук гнилой.

Последние строчки, признаться, несколько грубоваты — "надоело!", "сук гнилой!", "долго время тратил!" — но в целом сонет вполне в духе Петрарки.

— Напрасно вы сказали, что не разбираетесь в поэзии, — смеясь, заметила Елизавета. — Опять прибедняетесь, сэр Джон! Я вижу, что вы знаток не хуже вашего дяди.

— Как вам угодно, моя принцесса, — поклонился сэр Джон. — Я просто болтаю, что в голову взбредёт... На чём мы остановились? Ах, да, теперь о Генри! Его Лаура была землячкой настоящей Лауры — она тоже жила во Флоренции. Её имя было Джеральдина, но Генри уверял, что она была ирландской крови. Во имя любви к этой Джеральдине он решил сделаться странствующим рыцарем, дабы совершать подвиги в её честь. По слухам, где-то он сразился с мельником, которого принял за злое чудовище; где-то освободил каторжников, увидев в них христиан, пленённых сарацинами, — а ещё побил какого-то ремесленника за дурное обхождение с подмастерьями. Закончилось всё тем, что он почти свихнулся, и его родственникам пришлось срочно везти его назад в Англию. На родине он написал прощальные стихи своей Джеральдине:

В краю, где солнце опаляет травы

Иль растопить никак не может лед;

Где жар его — умеренного нрава;

Где люд умен, печален или горд;

В обличьи низком иль в высоком сане;

В ночи бескрайней иль коротком дне;

В погоде ясной иль в густом тумане;

В расцвете юном или в седине;

В аду, иль на земле, иль в кущах рая;

В горах, в долине или в пенном море;

На воле, в рабстве, — где б ни обитал я;

Больным, здоровым, в славе иль в позоре:

Я — твой навек, и это лишь одно

Утешит, если счастья не дано.

— В конце концов, Генри погиб на плахе, ввязавшись в какой-то заговор, — закончил сэр Джон.

— Да, действительно, несчастная любовь, несчастная судьба, — задумчиво произнесла Елизавета. — А какой заговор, вы не знаете?

— Нет, не знаю, — сколько воды с тех пор утекло! Да и память меня всё чаще подводит.

— От заговоров надо держаться подальше, — назидательно сказала Елизавета и громко повторила: — От заговоров держаться надобно подальше! Они бедой грозят нам всем!

— Вы правы, ваше высочество, — упаси нас Бог от заговоров, — столь же громко проговорил сэр Джон.

Елизавета бросил на него тот свой быстрый, пронзительный взгляд, который мог очень многое значить, и встала с кресла:

— Ага, наконец-то следующий танец! Я пошла, милорд, меня ждут.

— Я безмерно восхищён вами, моя принцесса! — поклонился ей сэр Джон...

* * *

Королева Мария плакала на кровати в своей спальне. Ей приснились отец и мать. Они сидели в домашних одеждах, друг подле друга, и любовно беседовали. Мария, маленькая девочка, подошла к ним и спросила о чём-то. Мать засмеялась и ласково поцеловала её в лоб, а отец посадил на колени и крепко обнял.

Дальше они все вместе пошли по длинным-длинным коридорам дворца. Им навстречу попадалось много людей, которые были приветливы и радостны. Открылись большие двери, и Мария с отцом и матерью очутилась в огромном освещённом зале, стены которого терялись вдали, а потолок находился в невообразимой высоте. Зазвучала музыка, которая была так хороша, что вызывала душевное трепетание. Отец взял Марию за руки и повёл её в танце; мать весело улыбалась им. Мария танцевала отлично, у неё сами собой получались танцевальные фигуры. Вокруг слышались одобрительные возгласы; по лицу отца она видела, что он гордится ею.

Потом отец танцевал с матерью и они были очень красивой парой. Марии хотелось прыгать от восторга и хлопать в ладоши. "Это мои папа и мама, это мои папа и мама!", — восклицала она. Отец шутливо погрозил ей пальцем и мать, по-прежнему улыбаясь, сделала знак, чтобы она вела себя прилично.

Затем они втроём оказались на бескрайнем лугу, покрытом изумрудной травой и пышными цветами. В воздухе порхали бабочки, издалека доносилось прекраснейшее пение птиц. Марии не хотелось уходить отсюда; отец уговаривал её, объясняя, что им пора возвращаться. Откуда-то появились три лошади — белая, вороная и каурая. Каурая была меньше других, и отец хотел, чтобы Мария влезла на неё.

Мария боялась: тогда отец подхватил Марию и посадил на лошадь. Его руки были сильными и надёжными, а слова — полны любви и нежности. Мария вцепилась в пышную гриву лошади и понеслась вскачь, сама удивляясь своей ловкости. Отец и мать помчались за ней. "Постой, подожди! Мы тебя догоним!" — смеясь, кричали они.

После Мария опять сидела на коленях у отца. Он рассказывал ей сказку, и Мария засыпала, счастливая, ощущая себя в безопасности в отцовских руках...

Проснувшись в своей спальне, Мария продолжала улыбаться, — а потом поняла, что это был сон и расплакалась. Отослав служанок и фрейлин, она продолжала растравливать себя воспоминаниями: на смену детским пришли более поздние, девические; сладкая тоска по детству сменилась обидой и отчаянием. Мария вспомнила, как уезжала её мать, когда отец решил жениться на Энни Болейн. Она помнила нервные торопливые движения матери, её воспалённые красные глаза и высохшее лицо. Одновременно Мария словно воочию видела, как отец смеётся и нежничает с леди Болейн, но как он холоден и натянуто приветлив с ней, своей дочерью.

Щёки Марии вспыхнули от возмущения и стыда, кулаки крепко сжались, слёзы высохли. Она бормотала слова ненависти и презрения, казнила в своём воображении Энни Болейн и осыпала упрёками отца.

Далее пошли воспоминания о долгих годах одиночества; как-то мельком пронеслись смерть отца и короткое правление брата, заговор Дженни Грэй и окончательное своё утверждение на престоле. Уныло прошли перед глазами придворные церемонии и праздники, — и лишь вспомнив Роберта Дадли, королева улыбнулась.

Посидев ещё немного в задумчивости, Мария позвала челядь, чтобы одеться. Заканчивая свой туалет, она спросила как бы невзначай:

— Какая погода сегодня?

— Отличная, ваше величество, — ответили ей. — Туман рассеялся, облака ушли. Небо ясное, — правда, немного холодновато.

— Хорошая погода в это время года — редкость, — заметила Мария. — Что у нас намечено на сегодняшний день?

— Научный диспут, ваше величество. Итальянские богословы из Падуи вступят в учёный спор с нашими профессорами из Оксфорда. Будет обсуждаться вопрос об источниках спасения человеческой души. Наши профессора считают, что большинство источников спасения находятся внутри человеческой природы, — например, способность противостоять греху и обратиться к праведности. Однако итальянские богословы утверждают, что источники спасения души находятся исключительно вне человеческой природы; даже способность противостоять греху и обратиться к праведности возникает благодаря божественным действиям, а не человеческим усилиям.

Спор обещает быть жарким, ваше величество. Поддержать богословов из Падуи придут их земляки из числа пребывающих у нас итальянцев; в свою очередь, наши студенты придут, дабы оказать поддержку профессорам из Оксфорда. Но опасаться нечего, ваше величество: все меры приняты, чтобы диспут не перерос в массовую драку, — как это было в прошлый раз, когда обсуждалась проблема об универсалиях, то есть общих понятиях в философии.

— Господи Иисусе, — вздохнула Мария, — подумать только, мы спорим об универсалиях! Этот вопрос уже лет сто, как решен в Европе, а мы всё спорим о нём. Нет, всё-таки правы те, кто называет нас провинциалами, — мы действительно живём будто в глухой провинции Европы: одеваемся, как провинциалы, ведём себя, как провинциалы, думаем, как провинциалы... Знаете, мне не хочется присутствовать на этом диспуте. Пусть господа учёные мужи спорят сколько им угодно, — но без меня.

— Разрешите вам напомнить, что вы обещали, ваше величество.

— Извинитесь за меня. Скажите, что врачи предписали королеве прогулки на свежем воздухе, — а так оно и есть, мы не возьмём на душу грех обмана. Сегодня такая погода, что самое время для прогулки, — распорядитесь, чтобы всё было приготовлено для выезда. Я хочу погулять в верховьях Темзы.

— Но, ваше величество, мы не успеем собрать всю вашу свиту! А припасы — вы, ведь, захотите отдохнуть и поесть на природе? Для того чтобы запастись всем необходимым тоже нужно определённое время. Кроме того, надо известить его преосвященство епископа Эдмунда. Он примет меры для обеспечения вашей безопасности.

— Припасов не надо никаких, — мы пообедаем после во дворце; для охраны привлеките конных гвардейцев, — они всегда должны быть наготове; вся свита мне в сопровождение не нужна, — это не официальный выезд, а частная прогулка, — возразила Мария. — Что касается епископа, то даже во имя моей безопасности я не обязана оповещать его о своих действиях. Я хочу сейчас поехать на прогулку, и я поеду. Я королева!

— Конечно, ваше величество. Как прикажете, ваше величество.