Шлюпку подбрасывает на разведенной волне, мы хватаем весла и убираемся с фарватера от греха подальше.
— Позагорать не дают курвы, — брюзжит кто-то из ребят, сидящий на корме Серега, перекладывает румпель, и мы гребем к виднеющемся вдали небольшому острову. Там, по слухам, хранятся снятые с кораблей после войны, устаревшие артиллерийские орудия.
Через полчаса, достигнув цели, мы прыгаем в воду, вытаскиваем ял на берег и идем обследовать остров. Он скальный, покрыт зеленым дерном и мхом. Судя по остаткам монолитных сооружений, здесь когда-то был форт. В центре острова, на бетонных стеллажах, аккуратными рядами уложены десятки корабельных орудий. Все они выкрашены в шаровый цвет и поражают размерами.
— Судя по виду, вот эти с линкора,— говорит Серега Токарь, в прошлом комендор, показывая на три самых громадных, дульные срезы которых закрыты металлическими крышками с красными звездами на них. Калибр триста пять миллиметров. Ну а остальные с крейсеров.
После этого он снимает с одного из стволов крышку, и мы заглядываем внутрь. Там масляный блеск стали и уходящие в темноту нарезы.
— Ты смотри, сколько лет прошло, а все как новенькое, — говорит Вася Нечай, и Серега водружает крышку на место.
Затем мы осматриваем другие орудия и на последнем, с рваной вмятиной на стволе, обнаруживаем исполненную свинцовыми белилами надпись — "Помни войну".
Чуть позже ял снова скользит по глади залива, в синем небе ярко светит солнце, но нам почему-то грустно.
"Годки"
В бытность, когда наши корабли бороздили Мировой океан, а водка стоила 3.62, после первой оперативной стажировки в Ленинграде, мы прибыли в славный город Кронштадт для прохождения морской практики на одном из боевых кораблей Дважды Краснознаменного Балтийского флота.
Лето в тот год было небывало жарким, и практика обещала быть интересной.
Сойдя с морского парома на берег, и предъявив скучающей вахте документы, выходим в город. Он такой же, каким запомнился мне по службе в учебном отряде подводного плавания, только с поправкой на сезон.
Те же, мощеные гранитом безлюдные улицы, массивные форты и казармы из потемневшего от времени кирпича и камня, немногочисленные группы военных моряков, следующих в сопровождении молчаливых старшин по своим делам.
В гавани Усть Рогатка, у пришвартованного к пирсу сторожевого корабля, нас уже поджидает вторая часть группы, приехавшая из Севастополя. Следуют радостные возгласы и объятия, обмен новостями, после чего все вместе поднимается на борт.
"Росомаха" далеко не первой молодости, однако выглядит достаточно внушительно.
Встретивший нас старший лейтенант, представившийся помощником командира, не проявляет особой радости, и после проверки документов препоручает группу пожилому мичману, который размещает нас по жилым помещениям.
Токарь, Свергун, Нечай, Мазаев и я, попадаем в небольшую пятиместную каюту, остальные ребята устраиваются в кубриках. На следующее утро встречаем прибывшего из Ленинграда руководителя практики, капитана 1 ранга Эдуарда Ивановича Иванова.
С этого момента, под его личным руководством, с нами проводятся занятия по устройству корабля. Помимо прочего, изучаем штурманское, артиллерийское и минное вооружение СКРа, его главную энергетическую установку и организацию корабельной службы, в которую с первых же дней вносим посильную лепту.
Уже с первых часов пребывания на "Рассомахе" выяснилось, что в море она давно не ходит и имеет на борту половинный экипаж, очень смахивающий на анархистов. В свободное от вахт время командование "припухает" в Питере, а оставленная без должного надзора команда пьянствует и дебоширит.
В первый вечер нашего размещения на судне, двое вернувшихся в сильном подпитии из увольнения старшин, ничуть не стесняясь незнакомых курсантов, пытаются выкинуть за борт, сделавшего им замечание мичмана. Последнего мы отстояли и, вырвав из рук обидчиков, водворили на палубу. Упиравшихся же мореманов, не особо церемонясь, спустили по трапу в матросский кубрик.
Однако на этом дело не закончилось.
Как и на других надводных кораблях, на СКРе, для моряков срочной службы существовала бачковая система питания. Она заключалась в том, что каждое подразделение — боевая часть или служба, получало на камбузе пищу в бачках и потребляли ее в кубриках. Для доставки харчей назначались дневальные из числа матросов первого года службы.
По такой системе надлежало питаться и нам, с той лишь разницей, что сами на камбуз мы не ходили, а как будущие офицеры пользовались услугами вестовых.
На следующий день эти "кормильцы" в замызганных робах, притащили нам кашу без масла и чай без сахара на завтрак, борщ без мослов и макароны без мяса на обед. Дожидаться ужина с портянками мы не стали и, проведя небольшое дознание выяснили, что весь приварок с камбуза попадает старослужащим, именуемым на флоте годками.
Со слов вестовых, таких на корабле было с десяток и жировали они внаглую, объедая и третируя молодых.
Так как практически все из нас сами служили срочную на флоте, незамедлительно решаем проучить наглецов, для чего формируем карательную группу. В нее входят Токарь, в прошлом строевой старшина на однотипном корабле и большой любитель мордобоя, любящий это дело Свергун, наш тяжеловес Боря Рыбаков и я.
Дождавшись отбоя, навещаем кубрик старослужащих. В нем человек пять, половина из которых явно "под шафе". Один, лежа на рундуке, бренчит на гитаре и ноет что-то тоскливое, остальные, матерясь, азартно "забивают козла". В помещении непередаваемый запах сивухи и табачного дыма.
Борис остается у трапа, а мы втроем подходим к играющим.
— Встать! — оглушительно рявкает Токарь и пинает ногой раскладной стол. Он отлетает к переборке и сшибает двоих игроков. В это же мгновение Свергун бьет в челюсть опешившего гитариста, а я впечатываю кулак в бритый затылок сидящего к нам спиной старшины. Ушибленные столом годки вскакивают и пытаются удрать, но лучше бы им этого не делать. У трапа они натыкаются на Рыбакова и поочередно валятся на палубу.
Бить больше некого. Мы втроем усаживаемся на рундуки, а Серега подходит к годкам, выпучивает глаза и снова орет — Встать!
Подвывая и утирая сопли, парни выполняют команду.
После этого, порыкивая, Токарь выстраивает их вдоль борта и обращается со следующей проникновенной речью.
— Салаги! Уведомляю вас, что на "коробку" прибыла группа курсантов военно-морского училища из Москы. Все мы оттрубили по три года на флотах и были путЕвыми годками. Вы же плесень, видели море с берега — корабль на картинке. И если не дай Бог в наших бачках снова будет постный "клев", я вас порву как Бобик грелку. Усекли?!
Годки со страхом взирают на Серегу и бормочут что — то нечленораздельное.
— Не слышу!— багровеет тот и сжимает здоровенные кулачищи.
— Точно так, ясно, товарищ главстаршина! — обреченно вякают моряки.
— То-то же, — ухмыляется Токарь.
С завтрашнего дня я лично займусь вашим воспитанием. Будете выходить на зарядку, драить палубу и дневалить у нас бачковыми. Что б служба раем не казалась.
На следующее утро, после побудки, бегуший от корабля строй, возглавляют наши вчерашние знакомцы.
Чуть сбоку от них неспешно рысит Токарь.
— И раз, и раз, и раз! — басит он.
— С чего бы это? — удивляется стоящий у рубки помощник. У нас они не бегали...
" SOS"
Призрачный фосфорицирующий свет, могильный холод и метроном капель по металлу.
-Где я?...
Сознание медленно возвращается в звенящую голову. Приподнимаюсь с пайол, шатаясь, встаю на ноги и бессмысленно озираюсь. Что-то холодное попадает в глаза, и я провожу по ним ладонью. Она становится мокрой.
С трудом поднимаю голову.
Из — под кремальеры отсечного люка срываются частые капли и падают на меня. Рефлекторно поднимаю руки и со стоном подтягиваю запорный клинкет. Капель прекращается.
И как вспышка в мозгу — на лодке АВАРИЯ!!!
Бросаюсь к тумблеру "Каштана" и перевожу его на связь с центральным постом. Приема нет. Спотыкаясь о сорванные с креплений подволока легководолазные аппараты, бегу к кормовой переборке. Там отсечный телефон. Снимаю массивную трубку и вновь пытаюсь связаться с центральным, а затем поочередно с 5 и 10 отсеками — тишина...
— Что за черт?! — проносится в воспаленном мозгу.
Мчусь к отсечному глубиномеру. Фосфорицирующая стрелка застыла на ограничителе предельной глубины. Она у нас 600 метров.
— А сколько же за бортом?!!
Ноги становятся ватными, и я сажусь на палубу. От ужаса и безысходности тело покрывается липким потом, и меня прошибает дрожь.
— Нет, этого не может быть! Только не со мной, не с нами!!!
Затем в голове мелькает мысль — может, кто есть на нижней палубе?
Оскальзываясь на ступенях трапа, рушусь вниз. Здесь тот же аварийный свет и призрачное мерцание приборов.
В компрессорной, акустической выгородке и гальюне пусто. И тут я вспоминаю, что за несколько минут до того страшного, что случилось, вахтенный трюмный Витька Иконников крикнул снизу, что его вызывают в центральный.
Я подхожу к переборочному люку и пытаюсь его отдраить. Запорный клинкет проворачивается необычно туго и вместо знакомого свиста перепада давления, по периметру люка возникают протечки воды. Мгновенно возвращаю клинкет в исходное, и пробую ее на вкус — соленая. Тело вновь покрывается потом.
Из оцепенения меня выводит знакомый метроном. Из системы межотсечной вентиляции на подволоке, частыми каплями срывается вода. Бросаюсь к манипулятору и перекрываю ее.
Тишина. Только в висках бешено пульсирует кровь и бьется мысль — отсек затоплен. А он жилой. С отдыхающими в каютах подвахтенными офицерами.
Я представляю, что там может быть, и на голове шевелятся волосы. Дрожащей рукой достаю из ящика с ЗИПом "мартышку" и, пользуясь, привинченной к люку табличкой аварийных сигналов, стучу по нему. Затем прислушиваюсь и стучу снова. Тишина...
Пячусь назад от люка, оступаюсь и падаю. И только теперь замечаю на палубе воду. Если она попадет вниз, в яму с аккумуляторными батареями, может рвануть водород. Лязгая зубами и подвывая, герметизирую яму. Слава Богу, автоматика не подводит.
Затем вынимаю из переборочной защелки аварийный фонарь, включаю и еще раз осматриваю отсек, ища повреждения. Видимых нет. Давление в системе воздуха высокого давления и гидравлики, в норме. Кислорода, правда, намного меньше нормы. Но для того, что мне необходимо сделать, должно хватить.
А сделать можно единственное — аварийно продуть лодку и попытаться всплыть.
Как всякий подводник, я этому обучен. И это прописано в моей книжке "Боевой номер" на случай аварии.
Я еще раз пытаюсь связаться с центральным и другими отсеками корабля. Безуспешно. Затем подхожу к отсечной станции ВВД, тускло отсвечивающей хромированными манипуляторами и вентилями, срываю пломбу с главного.
Давление воздуха высокого давления в системе нашего ракетоносца 600 атмосфер. Больше не бывает. И его взрывной силы должно хватить на подъем лодки на поверхность.
Если, только, она излишне не затоплена водой, что мало вероятно. Водоизмещение у нас крейсерское — 12 тысяч тонн. И четыре отсека живучести: мой — первый, третий, пятый и десятый. Не могло же их все затопить. Вот только почему нет связи? Как все системы жизнеобеспечения корабля, она дублирующая. И не работает...
Отогнав эти мысли, я несколько раз судорожно вдыхаю в себя воздух и совершаю необходимые манипуляции с вентилями станции. Затем неумело крещусь, и дергаю рукоять манипулятора.
В отсеке ужасающий рев, тряска и пары взвешенного конденсата. Под ногами мелко вибрирует палуба. Глазами впиваюсь в стрелку глубиномера.
— Ну давай! Давай!! — ору я, не слыша своего голоса, и едва не сворачивая рукоятку.
Лодку ощутимо качнуло, стрелка глубиномера чуть вздрогнула и... замерла.
А еще через минуту рев и тряска прекратились — система себя исчерпала.
Я обессилено сел на палубу и привалился спиной к станции.
-Все, кранты, — проносится в мозгу.
Затем я поднимаюсь на верхнюю палубу, стаскиваю с зарядного отделения торпеды стеганый чехол, валюсь на него и проваливаюсь в небытие.
Просыпаюсь от могильного холода. Все тело затекло и онемело. Сколько ж я спал?
Отсечные часы на переборке показывают 6.30 А авария случилась в самом конце моей вахты, около полуночи. Значит, на поверхности новый день.
Я с трудом встаю и вновь осматриваю верхнюю и нижнюю палубы отсека. Заодно убираю с проходов сорванное при аварии имущество. Подходит время вентиляции торпед и аккумуляторной ямы, но сделать этого я не могу. Система энергоснабжения не работает. Понизилось и давление гидравлики. Значит на корабле серьезные разрушения. Внезапно начинает стучать в висках и першить в горле. Это признаки кислородного голодания.
Я спускаюсь вниз, вытаскиваю из акустической ямы РДУ и несколько кассет с регенерацией. Волоком тащу их по проходу и поднимаю на торпедную палубу. Отщелкиваю крышки установки, вскрываю кассету и вставляю регенеративные пластины в пазы. Еще бы сверху подвесить мокрую простыню для ускорения реакции, но силы на исходе.
Я сижу и судорожно зеваю, как выброшенная на сушу рыба. Через минуту дышать становится легче и наступает легкое опьянение — это от интенсивного выделения кислорода. Пока живу. Одна зарядка рассчитана на сутки.
Присев на корточки у РДУ, и вдыхая живительную смесь, мучительно соображаю, что еще обязан сделать по аварийному расписанию.
— Вспомнил! Отдать носовой аварийный буй. Всплывая на поверхность на прочном тросе, он включает проблесковый фонарь и излучает радиосигнал SOS. А лодка уже несколько дней как в Баренцевом море, и в полночь не вышла на очередной сеанс связи. Нас уже должны искать.
Глубиномер зашкалило на шестистах. Длина же троса буя, с поправкой на снос, 1000 метров. Должно хватить.
Я спускаюсь вниз, включаю фонарь и пробираюсь к маховику отдачи буя. Вот он, на подволоке у шпиля, окрашен в красный цвет. Срываю пломбу и вращаю его до упора — механический указатель отдачи буя не реагирует.
— В чем дело?!
И тут меня осеняет. Буй не всплывет. Он намертво приварен к комингсу перед выходом в автономку. И я лично в этом участвовал.
Во время сильных штормов, аварийные буи на лодках нередко срывает и уносит в море. И вот какой-то идиот в Морском штабе придумал взыскивать их стоимость с командиров. А она не малая. Вот те и стали "по тихому", приваривать буи перед автономками к корпусу. А в вахтенных журналах после погружения делать липовую запись: "аварийный буй проверен на отрыв силами швартовной команды".
Матерясь и вздрагивая от холода, я вновь карабкаюсь на верхнюю палубу и решаю переодеться. На мне только легкая репсовая роба с клеймом "РБ", а температура в отсеке уже сравнялось с забортной.
Встав на разножку, отстегиваю с подволока один из ранцев легководолазного снаряжения со своим боевым номером, и швыряю на палубу. Расстегиваю его, и, отложив в сторону оранжевый гидрокостюм, извлекаю водолазное белье. Шерстяные свитер, гамаши и носки. Натягиваю все поверх робы. Заодно сбрасываю и кожаные тапочки, натянув вместо них швартовные сапоги. Сразу стало теплее и захотелось пить.
