— Здесь других поводов не бывает, — девица сухо улыбнулась. — Или ждите, или можете все изложить письменно и оставить у меня. Я передам, мне так и так до утра сидеть.
Робко, словно она могла нас укусить, мы вошли в огромный кабинет с десятком столов, гораздо больший, чем у Голеса, завешанный портретами видных сыскных деятелей прошлого, картами районов города, таблицами, какими-то стрельчатыми схемами — я успел разглядеть табличку на двери: "Комната 190. Отдел координации. Посторонним вход воспрещен".
Сверток с одеялом на этот раз был со мной, я побоялся сдавать его в гардероб, чтобы тетка не учуяла затхлого запаха и не вздумала сунуть в него нос. К счастью, дежурный у входа не смотрел в нашу сторону, когда мы шли к лестнице, и ничего не заметил.
— Проходите, — девица, неожиданно оказавшаяся в ладно сидящей форме с нашивками младшего дознавателя (вот тебе и секретарша!), процокала каблучками к своему столу. — Вон там в коробке бумага, садитесь и пишите. В верхнем левом углу пометьте: дознавателю Голесу от таких-то.
Я пристроил сверток на стеллаже у двери среди других, поменьше и побольше, упакованных в такую же плотную коричневатую бумагу. Трудно было понять, что в них: может, документация, а может, и какие-нибудь вещдоки. Мы уселись. Писать стал Трубин, я лишь отвечал шепотом на его вопросы. Полина же откровенно озиралась. Взгляд ее то и дело останавливался на молодой дознавательнице, которая уже перестала обращать на нас внимание и углубилась в какие-то бумаги. Наверное, женщину в форме девчонке видеть еще не доводилось — взгляд выражал самое настоящее изумление.
— Что вы так смотрите? — не поднимая глаз, спросила дознавательница.
Полина аж подскочила на стуле:
— Извините!..
— Да ничего, я привыкла, — женщина перевернула плотный лист. — Многие так смотрят.
— Но вы же меня не видите! — пробормотала Полина. — Как вы...
— Почему же не вижу? Прекрасно вижу. Грош была бы мне цена как дознавателю, если бы я не владела боковым зрением.
— Ничего себе... Вот бы мне так научиться...
— Вы кем работаете?
— Я учусь. В ремесленном, на радиомонтажницу.
— Хорошая профессия, — кивнула дознавательница, — но там эти навыки ни к чему. Там, наоборот, ценится умение концентрировать взгляд на мелких деталях, а боковое зрение только отвлекает от работы.
— Нет, ну здорово! — Полина восхищенно хлопнула себя по коленкам, сделавшись на секунду самым обыкновенным ребенком. — Вы и о профессиях все знаете!..
Женщина сдержанно засмеялась:
— Это все память и логика, моя милая. Тренируйте память, читайте, и будете знать не меньше.
— А скажите, сложно стать дознавателем? — осторожно спросила Полина.
— Младшим — нет. Сложно б ы т ь дознавателем и не превратиться в обычного чиновника, который только штаны на службе протирает. Таких ведь много, не только у нас, а везде.
Трубин дописал и вопросительно поднял глаза:
— Я — все. Можно просто оставить?
— Не просто, — женщина встала из-за стола, подошла и взяла исписанный лист. — Я зарегистрирую ваше заявление, сниму копию, а оригинал отдам тому, кому он адресован — Голесу. И не волнуйтесь, это же документ, — она чуть встряхнула листком. — Идите спокойно домой, время позднее.
Выходя, я взял сверток с полки, и дознавательница тоже ничего не заметила — она стояла и внимательно читала заявление.
Внизу мы забрали вещи из гардероба, оделись и вышли на улицу. Метель кончилась, небо очистилось, и теперь на нас смотрели острые колючки звезд. Стало заметно холоднее, изо рта у меня вырывался густой пар.
— Подморозило! — Трубин с силой потер ладони одна о другую. — Ну вот, дело сделано, можно и поужинать, — вид у него был бодрый, но я чувствовал, что он сильно нервничает. — Есть хочется — сил нет. Пойдемте.
— Везет ей, — пробормотала Полина, — дознавательнице. Работа интересная, платят, наверно, хорошо... талоны желтые, пайки...
— Вы совершенно точно кушать хотите! — заулыбался ей Трубин. — Раз говорите о пайках.
— Да я не о пайках, я — вообще...
Улицы были пусты, как в сказке, лишь окна горели, отбрасывая на снег ровные квадраты желтого света. В квартирках кипела жизнь, люди ужинали, разговаривали, слушали последние новости по радио, дети носились, играя в войну, женщины развешивали белье и стелили кровати. У кого-то на стене — как недавно у Полины — я увидел часы, они показывали без четверти одиннадцать. Время еле двигалось, и я не мог понять, в чем дело. Столько случилось событий, а время — десять сорок пять. Всего-то четыре часа прошло с тех пор, как я украл эту несчастную куртку, лежащую теперь в глубине туалетного шкафчика в Управлении Дознания...
Улица круто повернула, и мы очутились на широком проспекте, по которому, жужжа, проносились редкие машины. Замерзший постовой в тулупе стоял в своей будке, съежившись и грея в воротнике лицо. Несколько рабочих возились в открытом люке, один держал фонарь и изредка давал советы (снизу отвечали: "Закрой рот!"). Дворничиха шла, неся охапкой, как цветы, три или четыре фанерных снеговых лопаты. У булочной разгружали большой бледно-синий фургон с наклонными буквами: х л е б, вытаскивали по направляющим лотки с ровными рядами буханок и осторожно ставили на низкую тележку, чтобы завезти внутрь магазина — оттуда шел плотный, теплый запах выпечки.
Я засмотрелся на фургон и чуть не врезался лбом в фонарный столб: все-таки неудобно с одним глазом. Полина испуганно схватила меня под руку:
— Ой, Эрик, что же ты так?!.. Что ты там увидел?
— Мирная жизнь, — ответил я.
— Ну, так ведь и не война, — удивилась девушка. — Что ж ей не быть мирной?
— В другом смысле, — я улыбнулся. — Некоторые вот этого не понимают: вечер, булочная, хлеб привезли. Смотри, канализацию чинят... Им кажется — так и должно быть, а ведь это — счастье...
Трубин весело поглядел на меня:
— А вы, Эрик, философ!.. Слушайте — нескромный вопрос — а что такое вы с собой таскаете? Паек, что ли?
— Да нет, какой паек! — мне удалось полностью сохранить естественные интонации. — Будете смеяться: одеяло. Старое одеяло. Дверь хочу утеплить, дует, а тут смотрю — валяется в больнице, никому не нужное. Они разрешили — я и взял. Хотите, покажу?
— Не надо, не надо! — Трубин со смехом замахал руками. — Я из простого интереса спросил. На что мне ваше одеяло? А насчет двери — вы молодец, я бы не додумался...
Мы пересекли проспект, и я увидел то самое кафе, куда вела нас жертва моей кражи: три окна чуть на разной высоте, стертые ступеньки, низкая крыша. Надпись "К а ф е" лесенкой по стеклу, рядом пожарный щит с баграми и лопатами, открытый песочный ящик.
— А почему оно работает? — удивилась Полина. — Времени-то уже часов одиннадцать!..
— Для ночных сотрудников, — объяснил Трубин. — Не волнуйтесь, пропуск у меня есть, ну, а вы — со мной, естественно.
Я шел и улыбался, предвкушая ужин, за который не придется платить, и обещанную завтра зеленую карточку. Пока все складывалось в мою пользу: даже если бы Трубин вдруг решил посмотреть, что у меня в свертке (а такое могло случиться, люди разные), он увидел бы только драное, полусгнившее, грязное одеяло. Неприятное зрелище, но зато я — чист, как стекло.
Единственное, что тревожило меня — больница. Это было мое слабое место: я не помнил, сказал ли врачу о куртке. Вроде не говорил. А медсестре? Или сторожу, который нашел меня за будкой?.. А может, той беременной женщине?.. Оставалось надеяться, что и они ничего не помнят. Но — вдруг?
Я не люблю слово "вдруг", оно никогда не таит в себе приятных неожиданностей. "Вдруг" происходит всегда что-то гадкое, даже непоправимое — как, например, тогда с Хилей...
* * *
В тот ужасный день она ждала гостей. Зайдя к ней около шести часов, я застал ее необычно оживленной, в нарядном платье из темно-красной шерсти и наброшенном на плечи шелковом шарфике. На тумбочке под зеркалом стоял открытый флакон духов, а на полу, на аккуратно расстеленной чистой тряпочке — туфли.
Мне было девятнадцать, а Хиле — двадцать лет. К тому времени я уже закончил курсы помощников бухгалтеров и служил в жилищной конторе, а она поступила к своему отцу секретаршей. Можно сказать, что оба мы устроились неплохо: я получал оклад младшего служащего, желтые талоны и надбавку за сверхурочные, а о Хиле и говорить нечего: в Тресте столовых она каталась, как сыр в масле. По состоянию здоровья армия мне не грозила, достаточно было полистать медицинскую карточку, и потихоньку, буквально по маленькому шажку, я начал приближаться к мысли о женитьбе на моей очаровательной соседке: в конце концов, я знал ее сто лет, мы крепко дружили, и даже — кажется — любили друг друга.
Будущее виделось мне светлым: хорошая должность (я не собирался оставаться всю жизнь только помощником бухгалтера), уютная отдельная квартира в служебном доме, ребенок или даже двое, вечерние походы в кино или на лекцию, прогулки по окрестностям, выезды к морю в самую лучшую пору года — ранней осенью. Семья в моем понимании была естественным продолжением романа — других примеров я вокруг и не видел.
Правда, была одна вещь, из-за которой наши отношения с Хилей нельзя было назвать "романом" в обычном смысле, и именно эта стыдная, странная, противоестественная мелочь заставила меня обмануть "папу" еще раз — последний...
— Ты куда-то уходишь? — я протянул Хиле букетик цветов.
— Нет, никуда, — она небрежно положила, почти бросила подарок на тумбочку. — Просто будут гости.
— Ах, я не вовремя... Но мы же хотели в кино — не помнишь?..
— Слушай, Эрик, — она вдруг крепко взяла меня за плечи и посмотрела в глаза жестко и укоризненно, — ты отличный парень, но сегодня, пожалуйста, уйди. Завтра, если хочешь, мы сходим с тобой в это кино. Или в другой день. Но не сегодня.
— Почему? Это будут какие-то особенные гости?
— Да. Это будет другой человек.
Несколько секунд я переваривал, потом сказал:
— Тебе не кажется, что "других людей" мы с тобой уже проходили? — больше всего мне хотелось заплакать, но я заставил себя говорить спокойно.
— Эрик, — Хиля отпустила меня, — мы с тобой просто хорошие друзья. Неужели ты, как друг, не хочешь, чтобы у меня все сложилось? Мне двадцать лет, ты понимаешь, все мои знакомые уже... — лицо ее вдруг сделалось беспомощным.
Мне показалось, что я вижу выход из положения:
— Хиля, если ты имеешь в виду — замуж, то я...
— Ничего не говори! — зло отозвалась она. — На свете нет легких путей. И никакая запись о браке нам с тобой не поможет.
Я все не мог понять, что она имеет в виду.
— Слушай, Хиля, давай это обсудим. Я серьезно говорю — выходи за меня замуж.
Я предложил это вполне искренне — решение и так почти созрело. Конечно, в двадцать лет ей уже пора иметь семью, кто спорит.
Секунду Хиля молчала, потом упрямо помотала головой:
— Нет.
— Почему? — теперь я уже жалел, что не предложил этого раньше.
— Эрик, давай честно... ты же не можешь... с женщиной, да?
— А тебе это обязательно нужно?
— Но хотя бы ради детей! — глаза ее широко распахнулись, и я инстинктивно шагнул к ней, готовый обнять и утешить, если заплачет:
— Дети будут. Я тебе обещаю. Придумаю что-нибудь.
Хиля начала всхлипывать:
— Эрик, не доводи меня, уйди, пожалуйста! Ну, пожалуйста!.. Придумает он... А раньше почему не придумал?
Я отступил к двери, изо всех сил удерживая на лице спокойную маску. Хиля отвернулась.
— Ну хорошо, — сказал я. — Как скажешь.
Да — я действительно этого не мог. "С женщиной" — сказала она, но ошиблась, потому что есть масса мужчин, которые не могут этого именно с женщиной, а иначе, пусть даже извращенно — но они имеют хоть какое-то представление...
Я же не мог этого в о о б щ е. И не хотел.
Теоретически я знал все, и, как любое абстрактное знание, оно меня не волновало. Удовольствие — это теплый вечер, хороший фильм в кино, прикосновение к чистой гладкой Хилиной коже, запах духов, смех над шуткой. Существует удовольствие от вкусной еды (и очень сильное), от скорости, от горячей ванны, от отдыха после долгой прогулки. Даже от работы, если она тебе удается.
На службе знали, что у меня есть девушка, чуть ли не невеста, поэтому никаких вопросов не возникало. Хотя нет, один вопрос мне все-таки задали: "Ты кого хочешь, мальчика или девочку?". Спросила об этом симпатичная толстушка-машинистка, в обеденный перерыв, на отведенной для курения лестничной площадке. Я поднимался в контору, она стояла с папироской в янтарном мундштуке, прислонившись к крашеной стене и скрестив ноги. На ее белую рабочую блузу косо падало из окна солнце — и это было красиво.
— Эрик, а ты что, не куришь?
— Когда как. Скорее, нет.
— Жаль. Покурили бы с тобой, — машинистка выпустила струйку дыма.
— Я могу просто так постоять, если тебе одной скучно.
Она захихикала. Этой женщине было уже за тридцать, и она успела раза четыре выйти замуж, но ни разу не продлила брак. Теперь на очереди был кто-то пятый: каждый день он звонил, витиевато здоровался простуженным басом и просил позвать свою толстушку "к трубочке".
— Эрик, а ты кого хочешь, мальчика или девочку? Ну, ребенка, я имею в виду.
— Интересно, — помимо воли я рассмеялся, — а откуда такая мысль, что у меня будет ребенок? Я даже не женат, и вообще...
Толстушка смерила меня медленным, ласково-цепким взглядом умудренной жизнью женщины, вытолкнула в воздух еще одну дымовую струйку и сказала:
— Я же не говорю — сейчас. Ну, а в принципе? Ты у нас такой галантный, утонченный, всегда девушек вперед пропускаешь... Спорить готова: ты больше девчонку хочешь. Такие, как ты, всегда о дочках мечтают.
— Наверно, ты права, — я ощутил чуть заметный укол смущения и тревоги. — Но это уж дело случая.
— Я слыхала, — машинистка выбросила окурок в чугунную урну и выбила мундштук о перила лестницы, — что рождается всегда тот, кого хочет отец. Вот мой, например — я думаю, мы поженимся — орет на всех углах: сына, сына!.. А я же по глазам вижу: девку ему надо, просто стесняется, — она многозначительно улыбнулась. — Значит, и будет девка.
— А ты что, уже..? — я растерялся.
— Похоже.
Странно, но женщины почему-то не стесняются говорить со мной на такие темы, словно я им — подружка. То ли чувствуют что-то, то ли просто не берут меня в расчет. Вот и эта брызжущая весельем толстушка запросто сообщила мне о своей беременности, и хоть бы хны.
— Тогда поздравляю, — я хотел вежливо уйти, но она удержала меня взглядом:
— Извини, Эрик, если я лезу не в свое дело. Ты вроде обиделся.
— У меня принцип: не обижаться на хороших людей, — автоматически улыбнулся я.
— Ну, лиса! — захохотала машинистка и шлепнула меня по спине, другой рукой вытирая выступившие слезы.
Ладно, контора есть контора, и я даже не дернулся бы, начти они хоть вслух обсуждать мои дела. Но дома что-то сгущалось, какие-то смутные, полупрозрачные облака повисли под потолком моей квартиры, собираясь всегда в том месте, где находился я, и это было хуже всего.
