— Почему же вы меня не разбудили? — Аля увидела на стене часы и вскочила. — Я почти весь день проспала!.. — взгляд ее упал на записку, губы зашевелились, читая. — А-а... мешать не хотели... но я...
— Зато хоть отдохнула, — майор закрыл за собой дверь.
Аля хотела сказать ему, что никакой отдых не стоит целого дня такой вот нечаянной разлуки, но промолчала и улыбнулась:
— Спасибо.
— Будем сегодня передачу смотреть? Ты не торопишься?
— Конечно, нет! Вы же меня предупредили, что надо задержаться!
— У меня вообще-то немного изменились планы, — майор подошел к столу и хотел взять свою записку, но Аля протестующе охнула и поспешно схватила листок.
— Не выбрасывайте, — краснея, она сложила бумажку вчетверо и убрала в карман.
— В общем, — Голубкин проследил взглядом за ее движением и пожал плечами, — после передачи придется нам разбегаться. Семейные обстоятельства, так сказать. А завтра меня не будет, командир отправляет в Балакино — аппаратную искать. Я бы тебя с собой взял, но мне это однозначно запретили.
Аля застыла в самом настоящем шоке, хлопая глазами:
— А когда же вы теперь придете?..
— Как положено — в понедельник.
— В понедельник! — ужаснулась девушка, пытаясь осмыслить невероятный срок до встречи — три дня.
— Я постараюсь завтра к вечеру появиться, но не обещаю, Балакино большое. Ключ запасной пусть у тебя будет, приходи, пей кофе, звони отсюда, если надо. Только сама на звонки не отвечай.
— В понедельник... — повторила Аля, почти не слыша, что ей говорят. — Это же очень долго... Юрий Евгеньевич, — голос ее вдруг задрожал, — я так умру.
— Ничего не умрешь, — немного ворчливо отозвался Голубкин, включая в розетку чайник. — И дольше люди ждут, не умирают. Ты лучше мне посочувствуй: завтра — полигон, в выходные — дача, а там, между прочим, крышу у сарая надо ремонтировать, это тебе не какие-нибудь художества. Э-эх, мне бы твои проблемы...
Аля со вздохом взяла кружки и медленно пошла к двери:
— Помыть надо.
— Не расстраивайся, — майор потрепал ее по спине. — Все будет хорошо. Кстати, а что тебе снилось? Ты разговаривала.
— Снилось?.. Вообще-то — вы. Только странно: как будто на улице зима, снег идет, а я прилетела к вам на вертолете, ищу везде телефон, а его нет. Странно, правда? И у меня во сне вот такие волосы, — она провела пальцем по своему погону. — В два раза короче, чем сейчас. А вы — не в форме, у вас свитер какой-то темно-синий...
— У меня на самом деле такой есть, — кивнул Голубкин. — Может, это вещий сон? Может, у нас над Москвой вертолеты начнут летать?
— Нет, — со странной уверенностью откликнулась Аля, — это была не Москва.
— А почему ты во сне называла меня на "ты"? — прищурился майор.
Девушка неуверенно помялась, подняла глаза на потолок, опустила на пол:
— Не знаю. Это было... в порядке вещей. Но ведь мало ли что во сне бывает, правда?..
Сон был страшным, но в этом она не призналась. Точнее, страшным было его начало: темное облако медленно ползло откуда-то из-за горизонта, готовясь поглотить навсегда маленький домик, одиноко стоящий на окраине заметенного снегом городка. В доме был он — человек, которого Аля наяву никогда не осмелилась бы назвать на "ты", но там, в странном глухом мире сновидения, у него было лишь имя — и колоссальная боль, которую он тщетно пытался преодолеть. "Помоги, Сашка!" — его крик отразился от ледяных стен незнакомой комнаты, вырвался на свободу, в круговерть белой метели, понесся по воздуху над спящим зимним лесом, над скованными льдом реками и пустыми полями, взлетел в серое небо, убегая от жуткого неумолимого облака, неуловимо связанного со страхом смерти, и достиг, наконец, своей цели — тихой квартиры почти в центре Москвы, где Аля мирно спала рядом с кем-то совсем чужим и все же смутно знакомым. "Я сейчас! — крикнула она в ответ на зов. — Подожди, я уже встаю. Не уходи!..". И страшное кончилось. Остальное запомнилось обрывками: вертолет, голубой снег за круглыми иллюминаторами, неработающие телефоны, люди в белых одеждах, пятна яркой крови на белом и всего одно слово, сказанное незнакомым седым мужчиной с пышными усами: "Жив".
Руки у девушки дрожали, она едва не разбила кружку, расписанную синими цветами, и прислонилась к кафельной стене туалета, успокаивая сердце. Какое счастье, что подобного кошмара с молчащими телефонными аппаратами никогда не будет! Ничего не надо, пусть ничего плохого не произойдет в ближайшие сто лет, пусть ничего даже не изменится, пусть всегда будет солнце, теплый май и ожидание счастья...
"А завтра из меня вырвут душу, — подумала она, закручивая водопроводный кран и глядя в зеркало на свое бледное лицо. — Это ужас какой-то, я ведь действительно не могу без него жить... Что теперь делать?".
* * *
Шел май 1993 года. Только что умер Советский Союз, и большинство граждан новой России еще не решило, грустит оно по этому поводу или радуется. Вокруг происходило множество странных событий, страну трясло, пессимисты предсказывали гражданскую войну, оптимисты в ответ хохотали. До расстрела Белого дома оставалось несколько месяцев, Останкино тоже пока стояло нетронутое, но многие чувствовали, что какой-то невидимый нарыв вскоре лопнет, иначе больному, на теле которого он растет, не выздороветь.
Все менялось каждый день, как картинка в калейдоскопе. Уже можно было свободно купить квартиру, но у магазинов порой выстраивались очереди за хлебом. Люди называли друг друга то "господами", то "товарищами", не зная, как будет правильнее — впрочем, армии это не коснулось, потому что какие в армии господа?.. Рождались десятки разномастных фирм с дикими иностранными названиями, строились финансовые пирамиды, появлялись и тут же лопались коммерческие банки.
Деньги не стоили ничего. Зарплата рядового по контракту составляла сорок две тысячи рублей, но прожить на них можно было лишь при обдуманной экономии и низких жизненных запросах. Контракта — как такового — тоже пока не существовало, его текст находился в стадии обсуждения, поэтому наемных солдат, которых брали на службу десятками и сотнями, по привычке еще называли "сверхсрочниками". Они не подписывали никакого соглашения с войсками и не принимали на себя никаких обязательств, даже текст присяги многие из них (по большей части женщины) представляли себе довольно смутно.
Красные флаги сменились полосатыми, трехцветными, и бойцов заставляли заучивать наизусть: белый — синий — красный, в таком порядке. Новенькие триколоры пестрели на праздники по всей Москве, вызывая своей веселенькой окраской досаду людей с консервативными взглядами, в основном, конечно, пожилых. Молодежи же, наоборот, нравилось.
Стало модно ездить на отдых за границу, а для тех, кто не мог выехать даже в Сочи, новоиспеченные режиссеры в изобилии штамповали фильмы о солнечных заморских круизах, белых теплоходах и загорелых туземках с голливудскими зубами. По телевизионным каналам расползалась самодельная реклама, и общим местом стали рассуждения о том, что надо убрать ее к чертовой матери.
Множество новых музыкальных групп радовало или раздражало мирных граждан своими песнями. Наряду с Ксюшей, у которой юбочка из плюша, встречались и настоящие шедевры, которые, увы, не дожили до наших дней. Иностранцы тоже старались: как раз тогда вошла в моду песня "Депеш Мод" "Прогулка в моих ботинках", и ее крутили почти круглые сутки, до оскомины. Появилась радиостанция "Авторадио" — вот она-то как раз до наших дней дожила. Приемник в кабинете командира части, полковника Незванова (по кличке Татарин) после недолгих раздумий настроился на ее волну: командир любил все новое.
Жизнь каждый день менялась. Может быть, в войсках — меньше, чем где-либо. Но и там что-то происходило. Ничто не стояло на месте. Даже подполковник Старостенко (кличка — Староста, или Всесоюзный Староста — по настроению), он же заместитель командира по работе с личным составом, которого по привычке еще называли замполитом, говорил иногда, задумчиво глядя в одну точку перед собой: "Мы еще наплачемся. Помяните мое слово, рыдать будем в три ручья!". Больше всего его пугало слово "демократия".
Подполковника Панченко (кличка Пончик), зама командира по технике и вооружению, пугали, наоборот, пережитки социализма, которых вокруг было еще полным-полно. О настоящей демократии он мечтал, и выражалось это в том, что на стене его кабинета висел огромный, шестьдесят на девяносто, цветной портрет президента России, украшенный искусственными цветочками.
Остальные замы боялись менее глобальных вещей. Зам по тылу, подполковник Хомяков (какую он носил кличку, догадаться нетрудно) трясся от ужаса при мысли об окружной проверке своего ведомства. А страхи начальника штаба, подполковника Урусова (кличка Крюгер) вообще не имели отношения к войскам — он панически боялся мышей, тараканов и инфекции, которая виделась ему буквально повсюду.
Офицеров пониже рангов тоже что-то пугало, но об этом история, к сожалению, умалчивает. Их фобии не стали общественным достоянием по одной простой причине — об этих людях не в пример меньше сплетничали подчиненные.
Вы спросите: а чего же боялся командир? Это тоже осталось неизвестным, потому что полковник Незванов никогда и ни с кем не откровенничал. О нем знали только то, что он любит новое, приходится дальним родственником майору Голубкину (которого он вытащил к себе из какой-то глубинки), не ест черный хлеб и не ругается матом, заменяя нецензурные выражения их аналогами. Еще про командира болтали, что он сам просматривает личные дела вновь прибывших и выписывает интересные данные к себе в блокнотик, но это могло быть и чьей-то выдумкой. Лазанье в личные дела было больше прерогативой Крюгера — и об этом все знали совершенно точно.
Полк связи, о котором идет здесь речь, хоть и располагался в Москве, имел сорокапроцентный недобор военнослужащих (у командира даже не хватало одного заместителя) и не пользовался особой любовью высокого руководства. В черном списке он тоже, конечно, не числился. Так, нечто среднее, не бельмо на глазу, но и не гордость Отечества. Территория здорово обветшала без ремонта, удаленные от штаба углы заросли лопухами, боксы автопарка были забиты неисправной техникой, в обоих узлах связи — "подвижном" и "стационарном" — текли потолки и шныряли крысы, часто выходила из строя котельная, в клубе пропадало электричество, на вещевом складе покрывались плесенью тюки с формой, в пищеблоке перегревались древние электроплиты, в общежитии не работал душ, а полковой плац напоминал пустыню в разгар засухи, столько на нем было трещин и странных бугров от пробивающихся сквозь асфальт деревьев.
Впрочем, не все было так безнадежно. В апреле месяце в полк приезжал корреспондент из газеты "Красный воин", потом появилось телевидение, а в тот день, когда передача вышла в эфир, еще один человек — на этот раз сам президент страны — решил заехать к связистам в гости. Последнее пока оставалось никому, кроме президента, не известным: только что по экрану пробежали финальные титры, и в казарме первого (то есть "подвижного") узла связи дежурный боец выключил телевизор.
Погасли экраны и в полковой санчасти, и в клубе, и в холле второго этажа общежития, и в тесных его комнатках, и в кабинете командира.
Лишь майор Голубкин со вздохом переключил свой старый черно-белый ящик на другую программу, подмигнул Але и сказал:
— У нас до семи еще целых десять минут. Ты что-нибудь хочешь мне сказать?
Девушка покачала головой:
— За десять минут — нет. Хотя... я буду без вас скучать до понедельника.
— Хорошо они смонтировали, — задумчиво сказал майор, усаживаясь на свое место рядом с ней. — Твоя речь, потом сразу эти флаги.... Умеют работать! И не догадаешься, какой у нас тут свинюшник. Прямо образцово-показательный полк с образцово-показательными контрактниками! Да, Саш?.. Эй, да ты не грусти. Держи хвост пистолетом. Прорвемся.
Аля сидела, смиренно сложив руки на коленях и глядя в никуда. В каждом ее зрачке отражалось крохотное окно и такой же крохотный экран телевизора. Майор взял ее за подбородок, повернул к себе грустное лицо, тепло улыбнулся:
— Слушай внимательно. Я обещаю, что завтра заеду в часть. В любом случае, даже если это будет в двенадцать ночи. Поняла? Хочешь меня видеть — дождись. Не знаю, правда, как мы потом доставим тебя домой.... Но это мы решим. А теперь давай, скажи папе "пока" и дуй отсыпаться.
— Пока, папа! — Аля заметно повеселела и сделала движение встать.
— Не поцелуешь папу в щечку? — Голубкин усмехнулся.
— Как?! — он отстранилась.
— Как папу, — майор усмехнулся снова.
— Хорошо, — Аля крепко зажмурилась и осторожно, словно ее могло ударить током, коснулась губами его щеки под глазом.
— Спасибо, — он моргнул и засмеялся. — Вот теперь — пока, дочь. Надеюсь, что до завтра.
* * *
— У меня было такое прозвище — Дождь, — рассказывал Алексей, идя рядом с Таней к домику КПП. — Я даже не помню, кто его придумал. В классе, кажется. Модно у нас было всякие загадочные прозвища изобретать. А мать подхватила, она у меня человек прогрессивный. Так и ходил несколько лет — Дождь, Дождь.... Даже привык.
— А меня звали Антошкой, — пожаловалась Таня, — потому что рыжая. Все десять лет в школе приставали: Антошка, пойдем копать картошку. Или говорили: рыжий-рыжий, конопатый, убил дедушку лопатой.
Парень захохотал:
— Как же ты посмела?! Дедушку, старенького...
Тане было хорошо. Ей нравился Алексей, нравилась его худенькая миниатюрная мама, сдвинутая на "Роллинг Стоунз", которая тоже считала себя байкершей, хотя последние три года и не прикасалась к мотоциклу. Нравилась их чистая, просторная, уютная квартира с плакатами на стенах, стеклянным глобусом на окне большой комнаты, лестницей на крышу и вечным, легким, почти неуловимым запахом бензина и пыльных книг.
Мать и сын жили одни, у них редко звонил телефон, никогда не включался телевизор, и лишь музыка не переставала звучать до поздней ночи. Алексей кормил пластинками большой старый проигрыватель и без конца рассказывал Тане о музыкантах, о концертах каких-то совсем незнакомых групп, о каких-то давних байкерских слетах, демонстрациях протеста против войны американцев во Вьетнаме, наркотиках, хиппи — "детях цветов", об отношении американцев к "новой волне", о бурной жизни маминого любимца Мика Джаггера, да Бог знает еще о чем.... Это было ново, интересно и совсем не похоже на ее прежнюю жизнь с твердым распорядком дня, круглосуточным контролем, постоянными генеральными уборками, лекциями о вреде курения и бесконечным унижением каждую секунду, даже в ванной, куда мать всегда заходила без стука, категорически запрещая запирать дверь.
Таня зевала: ночь была бессонна, до рассвета они болтали, сидя на героическом продавленном диване в комнате Алексея, и теперь все тело умоляло об отдыхе. А душа — она тихонько пела, потому что впереди было только хорошее и ничего плохого. Ни одно облачко не омрачало чистый небосвод радости, все люди вокруг казались милыми и приветливыми, мир был зелен и светел, как рекламная картинка в сияющей раме счастья.
