Словами огня и леса. Часть 1

— Мне...

— Значит, и твое прозвище тоже не нравится?

Я чем-то очень сильно обидел его, подумал полукровка. Иначе с чего бы так... Да, наверное — он ведь всегда меня защищал, а я...

— Зато ты никогда не замерзнешь, — сказал он первое, что пришло в голову, неважно, что глупость.

Кайе встряхнул короткими волосами, замер — и расхохотался. Огонек вздохнул еле слышно, глядел, как над головой Кайе шмель — рыже-полосатый шарик — ползет к сияющей блестке воды на листе.

А тот уже не смеялся, напротив, сам выглядел чуть не напуганно. Сказал тихо, почти нерешительно:

— Попробуй мне просто поверить. Просто жить здесь...

Глава 5

Натиу спала, раскинувшись на синем шерстяном покрывале. Из шерсти белых грис оно было, крашенное лепестками синих цветов. Дорогое — принимать дорогого гостя.

Находясь не здесь, Натиу шла по дороге, по серым камешкам, к своему сыну. Младшему.

Кайе сидел прямо на дорожке, зачерпывая камешки и высыпая их сквозь пальцы. Был он подростком уже, не малышом. Значит, доживет, подумала Натиу; потом поняла, что не помнит, а сколько ему сейчас, снится ей прошлое или будущее. Кайе поднял голову — чья-то фигура показалась рядом. Темная. Не увидеть лица. Склонилась к мальчишке, руку протянула к плечу... Натиу испуганно вздрогнула — на плече сына не было знака Рода.

А тот, темный, стал перед ней, заслонил сидящего.

Женщина досадливо топнула ногой — не пускает сон, не дает рассмотреть.

Топнула — и дорожка распалась, под ней была пропасть.

— Спит. Как... личинка в коконе, — раздался глуховатый негромкий голос.

— Разбудишь ее?

— Нет. Пусть... спит.

Къятта скользнул в дверной проем, прочь из покоев матери, еще один человек — следом. На ходу спросил нерешительно:

— Может, попробовать разбудить? А если слишком много выпила она айка и сонной травы?

— Значит, одним человеком в роде Тайау будет меньше. Не самым ценным.

Голоса разносились свободно, отражаясь от стен — говорящим нечего было скрывать. Натиу их видела.

В ее сне оба были сильно моложе. Нъенна, подросток тремя веснами младше, смуглый почти до черноты, угловатый и острый, устроился на полу. Троюродный брат Къятты, Нъенна пытался быть его точной копией, но смахивал больше на тень, повторяющую очертания искаженно.

— Тебе не жаль мать?

— Многие даже из лучших умирают, не в состоянии одолеть свой огонь. Подумаешь... Хуже другое. Каждого из Сильнейших сила ловит в капкан.

— Новость сказал! — кончик носа Нъенны дрогнул; так всегда бывало, когда подростку делалось смешно. — Все знают, что наша сила несет в себе нашу смерть.

— Разве я говорил о смерти? Умереть... не страшно. Страшно стать пленником собственной Силы. Моя мать сны предпочитает действительности. Сестра живет в своем мирке, и вряд ли это изменится. Да и в других домах...

— А ты?

— Я не позволю Силе взять верх надо мной. Человек не она, а я.

— А как же твой дед?

— И у него есть... — Къятта осекся. — Есть, уж поверь.

— А младший твой? — чуть пренебрежительно спросил Нъенна, так, как и говорят подростки, желающие показать свою зрелость.

— И он... — глаза Къятты блеснули нехорошо. — Но я его удержу. Такие рождаются раз в сотни весен... И всем законам мира они не подвластны!

Он ошибается, подумала Натиу. Я должна сказать...

Но поняла, что слушать ее не станут. Никто не слушает. Есть ли смысл просыпаться?

**

Все-таки еще пару дней воли они получили: в город пришли караваны с побережья, и Къятта с дедом разбирались с товаром и жалобами торговцев — на них по дороге напали. По счастью, напавшие ничего не похитили, только разбросали часть тюков по дороге, и никого не убили.

— Икиари тренируют молодняк, — поделился Кайе, рассказывая Огоньку новости. — С Арайа или Кауки так легко не отделались бы. Но охрану хорошо отвлекли, молодцы!

Город подростки больше не покидали? видно, слово главы Рода все-таки что-то значило для младшего внука; но, хоть Огоньку было по-прежнему тяжко и страшно на улочках, все-таки любопытство взяло верх, и они снова выехали из дома. Были в богатых кварталах. Кайе показал ему Дома Земли и Солнца, полноводные и чистые городские каналы, ухоженные сады и рощицы, а потом привел на улицу оружейников. Луки и копья полукровку не заинтересовали, а вот красивой резьбой и наборными рукоятями ножей он восхитился, так что Кайе отвел его и к мастерам-камнерезам, и чеканщикам заодно.

— К красильщикам не пойдем, — заявил он. — Там задохнешься возле их чанов.

Огоньку нравилось бы смотреть за работой кого угодно, и сам бы еще помог, но мешал чужой страх. Стоило им появиться, люди съеживались, будто хотели исчезнуть.

На рынке их меньше боялись, поди разбери в толпе, кто к кому подошел, но, если Кайе чувствовал здесь себя как рыба в воде, Огонек из-за людского водоворота готов был спрятаться под прилавок или попросту под разложенную на земле циновку с товаром.

И все-таки одна вещица привлекла его: бронзовая пряжка со странным чудищем, из головы которого клубились хвосты или змеи.

— Головоног, — сказал продавец, низенький, шустрый; заметив полукровку, он скривился поначалу, но быстро сообразил, с кем тот, хотя Кайе в это время рассматривал что-то неподалеку.

— Это настоящая тварь, или из сказок? — Огонек протянул — и остановил палец, не рискуя коснуться диковинного создания.

— Настоящая, такие живут в море, далеко отсюда. Хочешь, бери.

— Мне нечем...

— Бери, бери, — торговец впихнул было пряжку в руки Огонька, но охнул, пригнувшись, и простерся на земле, прижимая ладонь к скуле. Над ним возвышался один из стражников дома Тайау, Огонек его видел раньше.

— Что это значит? — спросил тот, глядя на полукровку сузившимися глазами. — Чем это вы тут обмениваетесь? И что за беседы?

— Я нечаянно, — от растерянности Огонек втянул голову в плечи, пробормотал слова, которые часто произносил на прииске — впрочем, от наказания они не спасали.

— Где ты застрял! — Кайе ухватил его за локоть и увел прочь, не обратив внимания на стражника. Что стало с торговцем, Огонек не узнал, и о пряжке его больше не спрашивали. Но из дома в следующий раз просто не выпустили, чему он скорее обрадовался. Лучше дом, чем город, если уж в лес запретили.

Следующие несколько дней точно не были скучными. Кайе сходил с ума от безделья, но не хотел оставить найденыша одного, во всяком случае днем. Что уж ему рассказали о той встрече на рынке, шпионом сочли торговца или еще кем, Огонек не знал, только на юношу это подействовало. Но одно пока оставалось прежним — непонятная благосклонность; а в стенах дома Кайе развлекался, как мог.

Он учил Огонька обращаться с грис, и не только обращаться — выделывать с несчастными скакунами и на них всяческие финты. Например, свеситься на бегу и что-нибудь поднять с земли, а то и крутануться под брюхом и вновь оказаться в седле. Весил он больше Огонька, но все же не запредельно для бедных животных. И все равно, как грис от него еще не шарахались, непонятно. От Огонька отстал, только когда тот честно едва не разбил себе голову в попытке повторить хоть самую малость — на ветке может и вышло бы что, но грис была живая и имела свое мнение, как и куда ей бежать.

Учил его ходить на руках — и тоже потерпел неудачу: Огонек был цепким и ловким, мог забраться даже на совсем гладкий столб, но тут падал все время, не мог и простоять пару мгновений.

Кайе не задавался, но веселился вовсю.

Дома он и безрукавку-то не надевал, тем более что погода с каждым днем становилась все жарче. Огонек откровенно любовался им — как блестит солнце на гладкой коже, подсвечивая мышцы, как ладно скроено и движется это тело, которое, казалось, только радость испытывает от любого движения, любого усилия, каким бы то ни было.

Немного завидовал — сам он толком не знал, как сложен, но точно видел, что слишком тощий. И сделан будто из пыльной глины. И ловкий только в лесу, а в доме торчит ни к месту, куда ни поставь, ни посади. Пугало, одним словом. Еще и рыжий.

Но Кайе было без разницы, какого цвета найденыш. Даже наоборот, необычное развлекало больше.

Таскал полукровку по дому и саду, показывая диковинки. Бабочек ловил и сажал ему на волосы, хохоча — и каких-то красивых, отливающих металлом жуков. Говорил — здорово смотрятся на рыжей гриве Огонька. Но вскоре отброшенный жук улетал в ближайшие кусты.

Порой Огоньку казалось — с ним играли так, как юные хищники играют с сухим листком или большой безобидной ящерицей, без злобы и не задумываясь, как ощущает себя игрушка.

Но знал уже — стоит кому-то бросить на полукровку косой взгляд, Кайе вмиг ощетинится.

Слуг не встречал поблизости — похоже, те старались не попадаться на глаза младшему из Рода Тайау. И казалось, что пища, одежда появляются по волшебству, порядок наводится сам собой. Сам он даже не думал, откуда берется еда или чистая одежда — еще когда возвращались из леса, все перемазанные невесть чем.

Огоньку было странно — не мог и представить, каково это, когда тебе просто нечего делать, и не в заточении, а на свободе. Когда у тебя нет никаких забот, никаких обязанностей — или ты можешь в любую минуту отмахнуться от них. На прииске полукровка об отдыхе только мечтал. В лесу было куда легче, но и там нужно было самое главное — выжить. Найти воду, еду, укрытие, позаботиться, чтобы тебя никто не сожрал и не укусил.

А Кайе...

Знал он по меркам Огонька много, соображал быстро. Реагировал еще быстрее. Играть с ним в мяч, бросать маленькие дротики в кольца, сбивать стоящие вдали чурбачки — можно было не браться, все равно не угонишься.

Его ладони никак нельзя было назвать мягкими и нежными, но не от работы — за всю свою жизнь он, верно, не поднял ни одной нагруженной корзины. Зато легко мог поднять Огонька, будто весу в том было с кролика.

А ведь они одного роста. Огонек тощий, как щепка, но все-таки...

И Кайе поражал Огонька своей беспечностью. Как-то по вечерней уже сырости нашел полукровку в саду: нес довольно большой ящик, улыбаясь со все зубы. Поравнявшись с Огоньком, бросил ящик на траву — судя по стуку, ноша была увесистой.

— Умеешь читать? — спросил без предисловий, и рванул веревку, стягивающую крышку.

Огонек подался вперед невольно: какие-то свертки... Кайе дернул за край тряпки, закрывавшей дно — на траву посыпались свитки из коры, на вид совсем ветхие.

— Это древнее письмо. Нашли в хранилище на развалинах, прислали деду в подарок.

— Ты нес ему?

— Ага. Падай рядом! Посмотрим.

Сам упал на траву, стукнул ладонью по земле рядом с собой — садись!

— Сырость им не повредит? — Огоньку было не по себе.

— Подумаешь! — рассмеялся Кайе. — В моих руках пятна от травы и росы — самое меньшее, что им грозит. Что же теперь, не касаться? Так что, можешь это прочесть?

Огонек опустился на колени, осторожно развернул ближайший свиток. Кора тонкая, верно, обработанная чем-то — не разобрать теперь, каким было дерево. Знаки оказались сильно затертыми, рыжими на серо-желтом, и понять ничего не смог.

— Так писали, когда еще Асталы не было, — снисходительно пояснил Кайе. — Если бы ты знал...

Сказал и сам задумался. Предлагал посмотреть без задней мысли — только вдруг бы полукровка и впрямь умел читать письмена невесть каких времен? И кто он тогда?

— Отнеси лучше деду, — сказал Огонек, возвращая свиток. Было жаль расставаться, из ящика просто смотрела незапамятная древность. Пусть только прикасаться, и то замирает сердце. Но если их обоих увидят вот так, среди влажной травы, среди вороха редкостей, Кайе ладно, а Огоньку влетит точно.

Но случай этот навел на мысли, и вскоре мальчишка попросил показать ему записи нынешние. В знаки всмотрелся, и холодок побежал по спине: кажется, его учили читать... Строки разбирал с некоторым усилием, но все же довольно уверенно. Разузнать про письмена эсса он не решился.

И только уверился в мысли, болезненно отдающейся в груди, всём теле, даже в зубах и желудке — он нежеланный ребенок кого-то из непростых. И, вероятно, жил с кем-то из родни в первые годы... а потом от него так или иначе избавились.

Спал Огонек по-прежнему в той маленькой комнате, но теперь на кровати: деревянный каркас, перетянутый веревками крест накрест, а сверху тканая циновка, куда новее и мягче первой. Почти как в гамаке из лиан, только оттуда точно не вывалишься, а из этой кровати...

Но привык. Только вот страшные сны посещали все чаще. Порой отпускали, а потом снова накатывали, как волна на берег. И кончались всегда одинаково — Огонек падал на землю, споткнувшись, и миг оставался, пока не набросились какие-то твари или не окружил огонь.

Я жил в лесу, один, напоминал он себе. И ничего, спал спокойно. А тут — стены в ладонь толщиной! Сперва помогало, потом стало только хуже. Тогда он стал говорить себе, что здесь, совсем рядом, есть человек, которого ничем не напугаешь. Который прогонит такую тварь из снов, если она сунется в дом.

Просыпался обычно с рассветом, сам, хотя порой его будил веселый голос — а то бывало, что Кайе попросту сдергивал Огонька с покрывала или щекотал ему нос стебельком. Раньше и ночью заглядывал, поговорить или показать что-нибудь. После того, как полукровке запретили вылазки, ночью не приходил никогда, но Огонек то и дело замечал на нем поутру новые царапины или пятна травяного сока, или сухую листву в волосах: кажется, по ночам он наверстывал то, чего не мог днем.

Впервые в "памятной" жизни Огонек чувствовал о себе заботу. Это пугало — и, пожалуй, было приятно.

Кайе нравилось возиться с волосами Огонька — перебирать, причесывать, заплетать какие-то дикие косички.

— Почему говорят, некрасиво? — рассуждал Кайе, теребя темно-рыжие пряди. — Еще бы поярче, были бы как огонь настоящий.

— У тебя и так в руках огонь, — возразил мальчик, невольно поеживаясь — он вспомнил лес и выжженный круг.

Сперва думал, рыжие все полукровки. Но знал теперь — нет, чем большей Силой обладали оба родителя, тем заметней признак. Если встретятся простые мужчина и женщина из Асталы и Тейит, их детей отличит лишь едва заметный рыжеватый отлив в волосах, да и то вряд ли... Таких не заметит никто, и презирать не будет. Обычные люди, что с них взять — но они не ущербные. Среди их потомков может родиться кто-нибудь со способностями. А не родится — невелика беда. А он вот... сразу видно, дурная кровь. Не самый яркий цвет, бывает, наверное, хуже, но и того хватает с избытком.

Значит, хотя бы один из родителей Огонька что-то из себя представлял... Какому-нибудь скромному земледельцу еще простят смешанную кровь, а иначе — позор.

Значит... Порой говорил себе — но ведь они могли и любить друг друга, мои мать и отец. И не выкинуть меня, а, скажем, потерять. Потом сам себя обрывал — смысл придумывать?

Иногда подросток видел Киаль, и каждый раз мечтал о новой встрече. Девушка всегда смеялась и просила мальчика петь. Пару раз видел, как она сама танцевала при свете дня — и звенели ее браслеты, и переливались солнечными искрами пряди волос.