Книга 2_Синдром Колдуньи

— Согласен, это аргумент...

На боку было гораздо удобнее, больше простора для творчества. Он играл с моими губами, чуть прикусывая, но не стремился полностью подчинить, сломить волю. Легкие начало сдавливать от недостатка кислорода так, что голова закружилась. Поцелуи сместились к виску, позволяя вдохнуть, а затем по скуле, к подбородку и ниже — к шее. Пульс зашкаливал до легкой боли, меня бросало то в жар, то в холод.

— Тш-ш, успокойся немного. Так до разрыва сердца недалеко, — спокойный — практически спокойный, — шепот. Рука Артемия слегка приподняла мою футболку и погладила влажную спину, заставляя выгибаться навстречу. Власть над телом вернулась вместе с возможностью дышать.

— Мой... только мой, — выдохнула я, — больше ничей...

— Вера...

Он нежно целовал мою шею, исследовал вырез футболки, любое мимолетное касание отзывалось пульсацией внизу живота. Мне тоже хотелось гладить его, попробовать на вкус кожу. Расстегивание рубашки было встречено радостным вздохом. Улыбаясь, я потерлась щекой, вдохнула его запах, коснулась приоткрытыми губами, лизнула...

Полурык-полустон, и я больше не принадлежу себе, а нежность сменяется бесконтрольной страстью. Часть меня захлебывается восторгом, ей безумно нравится происходящее, но другая часть, больная и озлобленная на весь мир, кричит не своим голосом и в панике вырывается.

По венам ударил электрический ток, и мы замерли. От боли. Что произошло? Воропаев понял это гораздо раньше меня.

— Прости...прости, — неестественно хриплый, напряженный шепот царапал ставший удивительно чутким слух. — Еще чуть-чуть, и я бы не удержался.

Необычайно осторожный поцелуй в плечо. Опасливый. Он боялся вновь испугать меня... или по-прежнему чувствовал боль?

— Ч-что это было?

— Сигнал SOS от твоего подсознания, — Артемий сел на кровати и застегнул рубашку. Дышал он по-прежнему прерывисто, но с каждым новым вдохом приходил в норму. — Вправил мне мозги.

— Тём, я... — должна тебе кое-что рассказать, но не могу подобрать слов. Внутренности начинает скручивать, а слезы сами собой наворачиваются на глаза, — я не хотела тебя останавливать, даже наоборот, просто...

Я пыталась рассказать ему. Правда, пыталась, только правильные слова не шли с языка. Ничего, кроме этого трусливого "просто".

— Сложно. Иди сюда, укрою.

Мне на плечи набросили беглое одеяло, укутали, чтобы один нос торчал. Не согласилась, и в итоге под одеяло забрались вдвоем, вместе гораздо уютнее. Недовольно фырчащие коты спрятались за занавеской. Такого буйства и последующего примирения они не понимали.

* * *

Анька вернулась нежданно-негаданно, почти за час до условленного срока. То ли фильм попался неинтересный, то ли прогулка с подружками наскучила. Дверь в комнату мы закрыли, поэтому шкрябанье ключа в замке услышали не сразу.

— Сдаваться сразу, или пускай найдет? — безмятежно спросил Воропаев, не меняя положения тела.

— Кто? — без задней мысли поинтересовалась я. Каюсь, успела задремать.

— Соболева Анна Сергеевна, год рождения высчитывать лень.

— Анька вернулась?! — рванулась было, но меня удержали на месте.

— Лежи. Не войдет она сюда, по легенде дома никого нет, дверь-то была закрыта.

— А твоя куртка? Ботинки?

— У твоих родных есть привычка пересчитывать куртки и инвентаризировать ботинки? — вопросом на вопрос ответил Артемий. — Не найдет, лежи спокойно.

— И конфеты не найдет? — хитро уточнила я. Верила ему безоговорочно, просто интересно.

— Конфеты в холодильнике. Мало ли, откуда они взялись? Может, мама купила и не сказала?

— Великий отмазчик, — буркнула я и забралась обратно под одеяло.

Глава шестая

Секретарь и его сообщница

В тихом омуте черти водятся.

Пословица.

Снотворное кончилось — Галина поняла это прежде, чем открыла коробку. Перспектива бессонной ночи не испугала, но и не обрадовала. Достаточно времени, чтобы подумать, даже если совсем не хочется. Ни думать, ни чувствовать — ничего.

Галина присела за туалетный столик, провела щеткой по медно-рыжим волосам, собрала их наверх. Из зеркала на нее устало глядела женщина, довольно молодая и всё еще красивая. Ночная рубашка с длинными рукавами на средневековый манер пожелтела от многочисленных стирок и истрепалась, но Галина дорожила ею. Сейчас сильно широка в талии, а когда-то была как раз. Три совершенно новых ночнушки без дела пылились в шкафу, ведьма покупала их в порыве вдохновения и убирала с глаз долой.

— Не спится? — в зеркале отразился Воропаев.

— Тебе-то какое дело? Лично мне всё равно: дома ты или не дома, спишь или... не спишь, — она дернула выбившуюся прядь. — Чего здесь забыл?

— Хотел поговорить.

— По ругани соскучился, — с усмешкой расшифровала Галина, — или по лестным характеристикам в свой мерзкий адрес, уж не знаю точно. Впрочем, тут одно плавно вытекает из другого.

— Перестань.

— А я, милый, и не начинала. Зря ты пришел, нового не услышишь: нет, нет и нет, только через мой труп. Кокнешь жену в темном переулке или кишка тонка?

Она была настроена мирно, даже язвила без удовольствия — из чувства долга.

— Никуда не денешься, любовь моя. В крайнем случае, объявим тебя пропавшей без вести, — невесело усмехнулся он. — Ты ведь понимаешь, что это глупо?

— Понимаю, — Галина чуть наклонила голову, скрывая ответную усмешку, — вот только не привыкла отдавать кровно нажитое. Принципы, знаешь ли. Сам подумай: у тебя всё ясно — седина в бороду, бес в ребро, а мне что делать? Мы в ответе за тех, кого приручили. Раньше надо было думать, любимый мой!

— Кому-то всё равно придется уступить, не сегодня так завтра.

— Павлик не хочет уезжать, — резко сменила тему женщина, — и я его понимаю. Твоя мать настояла на этом, потому что считает меня истеричкой, а ты не стал ее разубеждать.

— Не хочешь выглядеть истеричкой — перестань истерить, — Артемий с заметным удовольствием разлегся на кровати. — Как же я по ней соскучился!

— Сволочь ты, Воропаев, без чести и совести, — вздохнула Галина.

— Приятно познакомиться, мадам Очевидность.

— Можешь ради разнообразия остаться здесь, а я пойду на диван. Всё равно не усну.

— Не сыпь мне соль на рану.

— Я серьезно, — она потянулась было к торшеру, но гасить свет не стала, — хоть выспишься, завтра с утра ехать...

— Твоя заботливость пугает, начинаешь невольно искать подтекст, — признался Воропаев. — Под кроватью ждет какая-нибудь гадость, или меня задушит подушка?

— Козел! Вечно портишь мне настроение, — Галина демонстративно легла на другой край. — Кыш тогда отсюда, надоел до смерти! Не могу понять, зачем ты вообще явился, на что рассчитываешь? На то, что сейчас глубокая ночь, и я не стану буянить, чтобы не перебудить весь дом?

— План был примерно такой.

— Тогда смирись и иди спать, уступать тебе я не собираюсь. Тоже мне!

Женщина отвернулась, и какое-то время они молчали. Галина ждала праведного негодования и искала в уме доводы. Ей нравилось спорить, играть на нервах, выбивать почву из-под ног, пересекать дозволенные границы и цеплять за самое дорогое. Но муж почему-то не стремился начать спор, с пеной у рта доказывая свою правоту.

— И долго мы будем играть в молчанку? Тебе ведь есть что сказать. Озвучивай!

— Я здесь не для того, чтобы спорить, Галка, — Артемий говорил спокойно, стремясь быть услышанным. — Я лишь хочу воззвать к твоей коматозной совести, попытаться вернуть ее к жизни.

— Попытка не пытка.

— Целиком и полностью согласен с тобой, дорогая. Как думаешь, почему мы разводимся?

— Пока не разводимся, — уточнила Галина.

— Не суть. Почему собираемся развестись?

— Потому что ты кобель, — она считала сей факт очевидным. — И перестань, наконец, задавать риторические вопросы! Нервирует.

— Из твоих уст это почти комплимент, — с сомнением фыркнул Воропаев. — Причина — не мои ужасные наклонности, не другая женщина и даже не наши постоянные "концерты" без оркестра.

Она не собиралась признаваться, но была благодарна ему за это "наши". Не "твои концерты", а именно "наши".

— Тогда почему?

— Мы устали друг от друга. Не кривись! Цель контракта достигнута, а кроме него нас больше ничего не связывает. И не надо говорить про Пашку, он тут как раз-таки не при чем.

— Да что ты?! — прошипела Галина. — Семи лет, по-твоему, тоже не было? Они исчезли, испарились? Если ты сможешь забыть, то я никогда не забуду. С какой стати я должна уступать безмозглой курице, которая палец о палец не ударила, а просто подвернулась под руку?! "Всколыхнула светлые чувства"! Тьфу!

— Не оскорбляй человека, о котором не имеешь ни малейшего понятия. Во-первых, я не твоя собственность, как это не прискорбно, и раз кое-кто думает иначе, виноватых нет. Кто обо что ударил, а кто куда подвернулся — это уже доктор скажет, — Артемий чувствовал, что начинает злиться. — Во-вторых, зацикливаться вредно, навязчивая идея — это диагноз. В-третьих, на память я не жалуюсь. Полжизни так просто не выдернешь. Мы не чужие друг другу люди, но...

— ...но, несмотря на столь нежную привязанность, — перебила Галина, — ты бросаешь меня на произвол судьбы. Это не жестоко, нет?

— Если бы хотел бросить "на произвол", то выставил бы за дверь. Но ты почему-то до сих пор здесь, — резонно заметил Воропаев. — Тебе нужен не я, а стабильность...

— Ты не знаешь, каково это, — зашептала она, яростно комкая простыню, — без гроша в кармане, мокрой и голодной бродить по улицам в надежде спрятаться...

— Прекрасно знаю, и знаю также, каково идти домой, когда для тебя это смертельно опасно, вот только не пойти ты не можешь. Знаю, Галка, знаю, но не пора ли прекратить цепляться за старые комплексы? — устало спросил он. — Мы давно не те, что прежде. С чего тебе бояться нищеты? Квартиру продадим, на двушку в приличном районе вам хватит с головой, а я буду снимать...

— Какая жертвенность! И твоя принцесса согласиться? — саркастически ухмыльнулась ведьма, стремясь уколоть побольнее. — Привыкла, небось, к икре да небу в алмазах, и через недельку "рая" в коммуналке домой убежит, к папкиным кредиткам. Кому ты нужен будешь, Воропаев?

— Тебя это не касается.

— Да чхать мне на твою... — она грязно ругнулась в подушку, — ...принцессу! Когда я разрешила завести любовницу, подразумевалось, что я не буду о ней знать! Квартиру он нам купит, алименты выплатит! А о сыне ты подумал?

— Помнится, ты не слишком заботилась о нем, когда материлась на весь этаж, — парировал Артемий с ледяным спокойствием. Появилось навязчивое желание постучаться головой об стенку. Или приложить Галину для профилактики.

— Тьфу ты, пропасть! С тобой невозможно разговаривать. Всё по-прежнему: развода не дам, делай что хочешь. Знаю я, что рано или поздно разойдемся, но нервы на прощание помотаю. Может, подустанешь и образумишься. Спокойной ночи!

Дверь приглашающе приоткрылась. Артемий сел на кровати и взглянул на жену. Он улыбался, в душе тоже был полный штиль. Как не надейся на победу, никто не отменял готовность к поражению. Еще месяц, три, год, но они разведутся. Не проще ли отступить и молча ждать, не нервируя ни себя, ни других? Или всё же стоит прибегнуть к угрозам, грубой силе, шантажу, как ему советовал адвокат? Галину и топором не пристукнешь, ничего ей не сделается. Внешность обманчива, испуганную голодную женщину давно сменила склочная баба, не уступавшая в хитрости и уме.

— Вечная битва между хотением и благородством? — догадалась Галина. — На одном плече чертик сидит, на другом — ангелочек с арфой, и оба тянут за уши. Тебе б родиться в Средние века, Воропаев, истинный рыцарь без страха и упрека! Не поднимешь руки на женщину, ты их только защищаешь, иногда оскорбляешь и совсем редко...

-А ты испытала на себе все три грани моего "рыцарства". Всё-таки женская логика — это страшная вещь, похуже атомной бомбы. От бомбы ты хотя бы знаешь, чего ждать. Жаль, что мы не поняли друг друга. Доброй ночи!

— Когда-нибудь — когда-нибудь, — ты скажешь мне спасибо. Дело здесь не просто в моем эгоизме и стремлении навредить, — Галина смерила мужа долгим взглядом и уже мягче добавила: — Я всегда желала тебе счастья, вот только ради твоего не хочу жертвовать собственным.

* * *

Я взбежала на нужный этаж, миновала кучу поворотов, едва не сбила с ног нашу старшую медсестру и, здорово запыхавшись, дернула за ручку дверь ординаторской.

— Наталья Николаевна, можно?

— Проходите, Соболева, — разрешила Полянская, не отрываясь от просмотра историй. — При всём уважении к доктору Воропаеву и лично к вам, должна заметить, что дисциплина хромает на обе ноги.

— Прошу прощения, — я пригладила взлохмаченную шевелюру, — этого больше не повторится.

— Охотно верю. Не будем терять оставшееся время и перейдем к распределению задач, — она сверилась с документами и ловким движением вернула на место очки. — Итак, ваши планы на сегодня: интерн Сологуб продолжает лечение Осеевой из девятой. Анализы готовы, предварительный диагноз подтверждаю. Интерн Малышев, вам новый набор: Свирский Константин Семенович, третья палата. Будьте осторожны, его постоянно рвет. Соболева и Юдинова, вам на выбор: Костромская и Титарев, шестнадцатая и тринадцатая палаты. Девушки взрослые, разберетесь...Ах да, помимо этого найдите время, чтобы заглянуть в лабораторию. Плановый медосмотр переносится на ближайшие три дня. Вопросы есть?

— Есть. Можно ж послезавтра кровь сдать? — жалобно хрипнул Толян. Выглядел он, мягко говоря, неважно: помятая, отекшая физиономия, в мешках под глазами впору картошку хранить.

Полянская цокнула языком.

— Нужно. В таком виде вас не то лаборанты — санитары испугаются. Постарайтесь лишний раз на глаза не попадаться. Вопросов больше нет? Тогда до вечера. График дежурств вы знаете и без меня, поэтому остается тот, кто по плану. Наказывать не буду, радуйтесь.

Она кивнула нам на прощание и отправилась к своему больному.

— Девчонки, сможете прикрыть на полчасика, а? Мне вот так надо, — Малышев провел ребром ладони по крепкой шее.

— Не вопрос. Ты к Печорину наведайся, он кучу способов борьбы с похмельем знает, — посоветовала я, — будешь как огурчик.

— А не стукнет?

— Не стукнет, он за свободу выбора. Лети уже, птичка "перепил", и помни про полчаса.

— Спасибо, Верк! — обрадовался Толян. — В десять буду, как штык, чесслово.

— Ну и нравы у вас тут, — презрительно фыркнула Уля. Это по мужу она Юдинова, а на самом деле как была Сушкиной, так и осталась. — Пьют, курят, приходят и уходят, когда вздумается.

— До тебя, знаешь ли, никто не жаловался. Не нравится — попутный ветер в спину, удерживать не станем, — буркнула я и после недолгих колебаний взяла себе историю Титарева.

— Всё равно беспредел, — Ульяна дернула подбородком.

— Спорить не буду. Держи Костромскую.

— А почему не Титарева? — нахмурилась она, справедливо ожидая подвоха.

— По кочану, Ульяна Батьковна, единственный возможный ответ на "Почему?" — вспомнила я дни минувшие. Настроение сразу поднялась. — Вариант на "Что делать?" вам вряд ли понравится, так что разрешите откланяться.