| Предыдущая глава |
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
| Следующая глава |
А Гириос меж тем продолжал...
— ....и справедливый суд стал для нас той основой, на которой держится всё, что дорого нам: наша жизнь, наша честь, наш мир. И потому то, что вершится здесь — это и есть наша жизнь. Наша честь. Наш мир.
Вновь пауза. Пляшущие под порывами ветра с колючими иголочками усиливающейся мороси рваные языки пламени на мгновение беспощадно четко вырвали из темноты острый профиль изможденного лица Гириоса с чернильными провалами вместо глаз. И не смотря на моё расшатанное состояние, я вдруг щемяще-остро ощутил чудовищную усталость, что гнела Начальника гарнизона, который одновременно являлся и Верховным судьей и Министром Внутренних Дел и Главным Налоговиком и прочая, и прочая... И быть жестким и последовательным всегда и везде было сложнее всего. Наверно самым сложным во всех Вселенных.
— И приговор, — закончил Гириос — вынесенный Дэнилидисе, прозванным Погибелью Бордвика, справедлив, окончателен и обжалованию не подлежит! Я сказал!
Толпа, словно очнувшись от гипнотического транса, глухо загомонила, сбиваясь поближе к помосту в ожидании обещанного представления.
Шкафоподобный детина с всклокоченной бородой не торопясь, деловито напялил на голову остроконечную шапку-маску палача, принял из рук угодливого служки устрашающего вида длинный кнут с массивной витой ручкой и принялся демонстративно размахивать им, примеряя под свой замах.
Колотившая меня дрожь буквально колошматила и выворачивала наружу и стражникам пришлось приложить кое-какое усилие, чтобы подвести меня к столбу, помочь разоблачиться по пояс и привязать к этому самому столбу — мокрому, потемневшему, потрескавшемуся.
Я уткнулся лбом во влажное дерево, задержав дыхание, слушая гулкие барабаны в своих висках.
— Начинай. — Услышал я глухой голос Гириоса.
И буквально тут же мою спину обожгло резко-колючей болью. Я даже не успел ни испугаться, ни вскрикнуть. Буквально тут же обрушился второй удар. И еще, и еще, и еще... И дальше....
Сквозь звон в ушах до меня донеслось:
— Приговор приведен в исполнение. Отвязать!
Не так уж страшно и больно... Оказывается. Как это часто бывает — ожидание оказалось страшнее действия.
Как сквозь вату до меня доносились какие-то звуки, чьи-то настойчивые слова. Кто-то тряс меня за плечо, кто-то буквально насильно надевал на меня мою заляпанную просаленную рубашку. Я лыбился невпопад и пытался скрыть дрожь в коленях. Через какое-то время мою спину ожгло щиплющей болью. Я почувствовал как по спине текут, засыхая, липкие струйки.... Рядом что-то громко втолковывал Гримир, по левую руку вышагивали Дрольд и Торгвин, чуть впереди и справа Лангедок о чем-то спорил с сопровождавшими нас стражниками...
Столько всего нахлынуло на меня за столь короткое время, что мир вновь качнулся и поплыл цветными мазками.... Помню, что буквально на зубах я переступил какой-то высокий порог, как пахнуло на меня светом и теплом.... как поднимался по скрипучим ступеням.... толкал тяжелую дубовую дверь.....
Глава 9.
Последующие два дня я отлеживался и приходил в себя под присмотром моих новых приятелей и жизнерадостной чернявенькой Миры — помощницы хозяина той самой таверны "Дубовые листья".... Эээ! Вы же не подумали ничего такого?
Я получил годовалую дозу массажей, меня буквально мариновали какими-то примочками, обертываниями и натираниями.... Да, по совести сказать — я оклемался уже буквально через полдня, что было удивительно и для меня самого, но так приятно было урвать лоскуток тепла и заботы в этой сумасшедшей круговерти страха, боли и неопределённости.
Мои новоприобретенные друзья не покидали меня, я находился буквально под круглосуточным присмотром. И благородный Лангедок, превозмогая давящее чувство вины и неловкости, пытался всячески поддержать меня, выказывая различного рода учтивые знаки внимания — то отвар заварит, то Мире поможет тряпицу выжать.
— Илидис! — в очередной раз Гримир завалился ко мне на исходе первого дня моего оправданного безделья. — А ты не забыл, что мы изгнаны из этого славного городишки? Чтоб ему пусто было...
— Нет! Это ж надо! — В очередной раз начинал возмущаться он, в остервенении начиная жевать свою бороду. — Всякие огрызки могут безнаказанно грабить, убивать, охальничать! А стоит только честным, законопослушным странникам показать, что они против такого.... Так их сразу того... Из города... Да еще и пиво разбавленное наливают... Да что там — наливают. Недоливают!
Не знаю кому как, а мне было просто приятно от того, что этот искренне-резковатый гном в сопровождении приятелей или чаще всего в одиночку без обиняков врывался в мою импровизированную палату и начинал разглагольствовать о вселенской несправедливости и дрянном пиве. И я знал, что он, как и остальные буквально испарятся, если я выкажу усталость, либо неудовлетворенность. Я знал и не делал этого.
Во второй половине второго дня моего блаженного бездействия я был удостоен посещения Начальником гарнизона Порубежска и прилегающих земель Приграничья. Гириос пришел один в замызганном сером плаще и в стоптанных, покрытых дорожной грязью сапогах. Видок у него был, конечно. Мать моя в подобных случаях говорила — "С креста краше снимают".
— Илидис. — Без всяких предисловий и приветствий начал он. — Надеюсь, что ваше физическое и душевное состояние пришло в подобающий вид. Ибо я настоятельно прошу. Заметьте — прошу! В течение трех часов обеспечить спокойствие нашего города.
Если честно, то я был ошарашен таким причудливым словооборотом при построении вышеприведенной тирады. Фантазия сразу же угодливо нарисовала бравого Шерифа, наделенного полномочиями и вооруженного до зубов, сеющего Закон и Справедливость и пресекающего любые попытки непослушания.... Однако всё оказалось намного тривиальнее.
Продолжая свою речь и, одновременно, отвечая на мой недоуменно-немой вопрос, Гириос продолжал всё тем же бесцветным голосом:
— Тем, что совместно со всей своей честнОй компанией через те самые три часа вы будете уже довольно далеко от Порубежска и не появитесь ни в нем, ни в его округах в ближайший год.
Сидя в мягкой постели в чистой холщовой рубахе, я невольно почувствовал себя довольно неловко, ощущая всю серьезность политической ситуации местного масштаба. В то время как я позволил себе роскошь двухдневного беззаботного бездействия. Не вникая и не разбираясь в хитросплетениях регионального положения вещей, я всё-таки смог понять, как непросто приходится Гириосу в глухом уголке на отшибе великой Империи, где влияние Высокого Престола не так сильно, как хотелось бы центральной власти и как, я думаю, его преподносят в кулуарах и коридорах столичных императорских дворцов.
Благородный Гириос удостоил меня лишь пристальным взглядом, коротко кивнул и, резко поднявшись со стула, исчез за обшарпанной дверью.
В груди невольно зашевелилось что-то мерзко-холодное, отчего льющийся в окна солнечный свет превратился вдруг в тягучий тяжелый поток желтой субстанции, а легкомысленное щебетание птиц — в раздражающее колебание воздуха.
Я вскочил с постели, путаясь в тяжелых простынях, по ходу опрокинув с приставного столика плошки с какой-то жидкостью, матерясь и чертыхаясь, начал натягивать джинсы и рубашку.
Меч и прочие вещи обнаружились на стуле с противоположной стороны кровати, причем все они были аккуратно завернуты в отстиранный заштопанный плащ. Перстень же всё это время покоился на безымянном пальце правой руки, причем я уже почти смирился с тем, что он буквально стал продолжением моей плоти и кожи. Мне почудилось, что металл приобрел смугло-розоватый оттенок.
Кое-как одевшись и, нацепив так и не подогнанную перевязь, я в запальной спешке буквально пролетел второй этаж, два пролета лестницы, огромный, заполненный дурманящими запахами и сладким дымком холл и выпал на улицу.
Прозрачный холодный воздух осени чуть отрезвил мою горячую голову, вернув способность соображать и принимать решения.
Высокий изогнутый купол неба зачаровывал своей белесой синевой, неся в своих необозримых ладонях пригревающее ласковое солнышко, редкие стайки пушистых облаков, клинья печально курлычущих птиц....
Вокруг будничной суетой жил небольшой приграничный городок, врывался в мозг скрипом телег, далеким стуком кузнечного молота, криком женщины, отчитывающей непутевое дитя, грубоватым смехом компании плотников, ставящих новый сруб....
Я вздохнул поглубже, вбирая этот свежий, слегка пьянящий воздух. Задержал подольше, так, чтобы обожгло легкие, и выдохнул весь без остатка. Голова стала ясной, мысли потекли трезво.
Так, ну и что я всполошился? Да, впороли мне ремня за плохое поведение, но так ведь не вздернули, что намного хуже. Попросили вежливо дрыснуть из города — ну так что ж, дрыснем, раз просют... Мы, ежи бобруйские, птицы не гордые — не верьте молве!
Гримир и Торгвин отыскались довольно быстро, буквально выпрыгнув из-за угла пресловутой таверны, в которой мы малость пошалили и в которой я балдел последние два дня. По их хмурым лицам сразу становилось понятно, что Гириос успел уже вежливо попросить благородных, пахнущих пивным перегаром гномов и честь знать.
— Вот так, Илидис — обиженно пробасил раскрасневшийся Гримир, — выгоняют нас... Словно мошенников каких. Тьфу ты, итить оно всё налево через дышло к верх ногами! — С досадой сплюнул он, засовывая большие пальцы рук за широкий кожаный кушак.
— Пошли уж, чего горевать. — Хмуро буркнул Торгвин, решительно направляясь к гостеприимно распахнутым дверям таверны.
— Да, — крякнул я, с облегчением осознавая, что ничего никому объяснять не надо, осталось лишь собрать немногочисленные шмотки-пожитки и рвать когти из этого города.
Через полчаса, к нам, рассевшимся за пустующим столом и успевшим опорожнить по одной — две кружки янтарного эля, присоединились и Дрольд с Лангедоком, такие же хмурые и собранные.
Еще через час мы уже выезжали за городские ворота, сопровождаемые внимательными и, как мне показалось, чуть виноватыми взглядами стражей.
Во всех фэнтезийных книгах, повестях, романах и прочая, которые я успел прочитать до сего дня, гномы чурались верховой езды (Перумов не в счет, у него вообще всё с ног на голову, с его боевыми хоббитами), предпочитая пешим ходом покрывать любые расстояния, обвешавшись огромными тюками, котелками, оружием, бряцая кольчугами и бесконечно горланя бойкие походные песни.
К моему безмолвному удивлению, Торгвин и Гримир довольно уверенно правили невысокими длинногривыми лошадками; сидели в седлах бездоспешными (разве что Торгвин нахлобучил съехавший на затылок рогатый шлем). Ехали они молча, иногда хмуро перебрасываясь между собой фразами на непонятном гортанном языке. Одно совпадало — лошадки были нагружены довольно не хило — у каждой на крупе красовалось по несколько свернутых объемистых тюков с присобаченными висюльками в виде котелков, крюков, топоров и еще хрен-пойми-чего.
Красота увядающей зелени с вкраплениями сумасшедше-насыщенных красным и желтым цветом взрывов кленов, с почти черными пиками елей и сосен, с призрачно-истончившимися рощами, балками и прочими "лесными" образованиями захватывала, радовала глаз и почти примиряла со сложившимся положением вещей.
— А что? — спросил после долгого тягостного молчания непривычно хмурый Дрольд. — Ваша с графом миссия как-то связана с делами Чрезвычайной Императорской Службы?
Всё, что я смог, это лишь в немом удивлении воззриться на него.
— Какой службы? — Переспросил я для верности. Хотя и так было понятно, что что-то серьезное скрывалось за этим незатейливым названием.
— Ну сероплащники. — Просто пояснил Дрольд, будто данное слово должно было всё прояснить.
Однако по известным причинам мне это не сказало ровным счетом ни-че-го. Сероплащники были для меня такими же таинственными и неизвестными фигурами, как и красноносочники, и желтотрусочники, и фиолтеовопуговочники вместе с коричневокарманниками — буде такие на самом деле.
— Позвольте, сударь... — Вдруг встрял доселе молчавший Лангедок, который всем видом показывал насколько он скорбит и сожалеет об имевших место быть недомолвках и зуботычинах персонально между нами. — Вы обмолвились о Серой Гвардии Его Императорского Величества?
— Ну да. — Недоуменно и немного сконфуженно пробормотал Дрольд. — Меня сегодня, буквально два часа назад встретила парочка в сером. По повадкам и манерам сразу видно, кто такие. А уж когда они рты свои открыли и стали вопросы задавать, ну вот тут-то я понял — кто они на самом деле....
— И что же они спрашивали? — Подобрался Лангедок.
— Да. — Встрял я. — Что там кто-то про нас спрашивал... И вообще, кто это?
— Илидис! — Удивленно чуть ли не прокричал душка Дрольд. — Да с какого же ты медвежьего угла явился? Прости уж за вопрос...
— Издалека. — Бросил я, обуреваемый беспокойным любопытством. — Да неважно! Так что там эти серые? Кто это и чё хотели-то?
Пресекая возможные и одновременно ненужные удивленно-негативные сентенции, услужливый граф пояснил:
— Это одни из лучших бойцов и служителей Пресветлой Империи. Их долг — внутренняя разведка в пределах государства с возможным пресечением государственной измены в самом ее зародыше. Они занимаются делами повышенной важности и секретности. Они оберегают покой и стабильность внутри Империи. Порой высший Имперский Суд или даже напрямую сам Император наделяет их чрезвычайными полномочиями для скорого и справедливого решения задач особой важности.
"Понятно. — Протянул я про себя. — Фсбшников нам только не хватало. Вот жеж, жизнь нескучная!"
— И что же они хотят? — Спросил я, поворачиваясь к Дрольду. — Чего спрашивают?
— Хех! — Глядя на меня, хитро прищурился Дрольд. — А ты, Илидис, сразу видно — не из простых обитателей. Ловишь на лету. И вопросы правильно задаешь. В самом деле, не "хотели", а "хотят". И причем, хотят пока что от меня и от вон тех любезных и приятных во всех отношениях гномов. — Дрольд кивнул за спину.
Я невольно оглянулся, натыкаясь взглядом на мрачные бородатые рожи, что смотрят на меня прямо и в то же время вопросительно.
— И всё же? — Сварливо напомнил я о своем вопросе.
Лангедок буквально впился взглядом в лицо криво ухмылявшегося следопыта.
— Да что там может быть нового? — Усмехнулся Дрольд. — Буквально перед тем, как напомнил о себе Гириос, встретили меня на рынке двое. Все такие в сером: плащи, одежда, даже сапоги и ножны. Ну, я как-то сразу понял по их гаденьким ухмылочкам и неподвижным рожам, кто они такие. Да они и сами себя назвали, мол, Чрезвычайная Императорская Служба по внутренним делам. Жетонами своими позолоченными махали, будто я воришка-первогодка какой. Предложили в кабак ближайший пройти, посидеть, поговорить за кружечкой доброго эля. А чего б ни пойти? Тем более за их счет.
Мы невольно придержали коней, перестук копыт по сухой дороге, казалось, выбивал какой-то определенный барабанный ритм. Мы ехали по неприветливой местности, лишенной какой бы то ни было особенности, за которую обычно цепляется взгляд: ни поселений, ни холмов, ни башен на них, на холмах, то есть. Вокруг было тоскливо-пусто, лишь реденькие перелески окаймляли дорогу, держась от нее на почтительном расстоянии.
| Предыдущая глава |
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
| Следующая глава |
