Шикари буркнул за спиной Родни:
— Поганое свиное отродье! Не пойму, зачем рани ее держит! Не проходит дня, чтобы она что-нибудь не выкинула.
Джунгли застыли в горячем, сухом и неподвижном воздухе. Впереди расстилался спуск. Через сто ярдов он переходил в длинный пологий подъем. На мгновение среди листвы блеснула на солнце белая набедренная повязка загонщика. Шикари настойчиво зашептал:
— Сахиб, сахиб — вон там!
Он подался вперед, указывая направление подбородком. Джеффри поднял винтовку и придал лицу рассеянное выражение. Монокль, качаясь, повис на конце ленты. Правее, у основания подъема, в желтой траве промелькнуло червонное золото. У Родни сильно заколотилось сердце. Он сжал приклад и впился глазами в траву. Шикари закричал: "Вот он! Вот он!"
Королевский бенгальский тигр — матерый, десяти футов в длину зверь с обведенной белой каймой мордой — припав к земле, выбежал из-за ствола. Его голова и хвост были опущены, плечи сгорблены, а живот почти волочился по земле. Он тут же скрылся в волнах травы. Слоны забеспокоились, заразившись страхом от Дурги, которая изо всех сил стремилась развернуться, не обращая внимания на острие анкуса, проколовшее ей ухо. Когда погонщик рванул острие на себя, она свернула и развернула хобот, раскрыла пасть и затрубила. Все погонщики стали вскрикивать и вопить, слоны задвигались в разные стороны и принялись трубить. Над строем поднялся ужасающий шум. Он бил по нервам и отдавался в мозгу с такой силой, что охотники опускали головы и жмурили глаза. Слева раздался грохот — выстрелила винтовка, потом другая. Из-за деревьев грохоту вторило эхо. Родни, перегнувшись через борта паланкина и всматриваясь в траву, заметил в тени кустов скользящую черную полосу, и поднял винтовку.
Из зарослей кустарника выскочил тигр. Солнце опалило его, превратив в переливающийся черный с золотом поток света и позолотив белую шерсть на челюсти. Он вытянулся на бегу и, высоко подняв голову и приоткрыв пасть, хлынул на них в солнечном свете, подобно реке. Джеффри шептал, прижавшись щекой к прикладу: "Тигр! Тигр!"
Прежде, чем он успел выстрелить, тигр резко свернул и бросился под слона. Джеффри крутанулся, чтобы оказаться в задней части паланкина. Тигр выпрыгнул из ниоткуда, вонзил когти в шкуру на спине слона и вцепился задними лапами в толстые складки между его ног. Широко раскрыв пасть, он заревел с такой силой, что их ударило его зловонное дыхание. Повиснув, он продолжал реветь, а его желтые глаза горели яростью; задними лапами он вырывал длинные полосы мяса из тела слона.
Джеффри приложил винтовку к груди тигра и выстрелил из обоих стволов. Тигр поперхнулся, задохнулся и свалился вниз. Погонщик вопил и изо всех сил колол слона анкусом, но не мог удержать его в строю.
Слон нагнул голову и развернулся. Паланкин закачался. Он ткнул своими затупленными бивнями в умирающего тигра и затрубил. Потом быстро шагнул вперед и обрушил все одиннадцать тысяч фунтов своего веса на передние ноги. С хриплым шумом из тигра вырвался воздух. Паланкин прыгал верх и вниз, и они уцепились за борта, пока фляжки, пакеты с сэндвичами и запасные винтовки сыпались дождем через голову погонщика на труп тигра.
Джеффри простонал:
— Шкура! Погонщик, спасай шкуру!
Но погонщик не мог сделать ничего. Он повис за огромными ушами, изо всех сил сжимая колени, а слон, издавая трубные крики, месил ногами черное с золотом сияние, пока не превратил его в кашу из шерсти и мяса, пока из ноздрей и пасти тигра не хлынула кровь, а кишки не вывалились наружу.
Наконец слон в знак торжества протрубил в последний раз, выпрямился и снова занял место в строю. Родни поднялся на ноги и огляделся по сторонам, чувствуя, что его подташнивает. На то, что с ними приключилось, никто не обратил внимания. Вдоль и поперек склона металось не меньше полудюжины тигров. Охотники обезумели от азарта.
Из травы выскочила гибкая тигрица и, задрав хвост, кинулась прямо на Дургу. Родни прицелился — но это была добыча Делламэна, и тот уже навел винтовку. Делламэн нагнулся вперед, широкое лицо побледнело и исказилось от волнения. Трясущимися руками сжимая винтовку, он выстрелил.
За грохотом стрельбы, трубными звуками, воплями и криками рычание тигрицы прозвучало тихим скрежетом. Она высоко подпрыгнула, и, с оскаленной пастью и выпущенными когтями, опустилась на лоб Дурги. Погонщик скатился на траву и бросился прочь. Дурга закрыла глаза, наклонила голову и врезалась в находившееся в тридцати футах от нее дерево. Как только лоб слонихи ударился о дерево, тигрица разжала когти и тут же отпрыгнула. Дерево хрустнуло, затрещало, раскололось, и медленно вывернулось с корнем. Ремни паланкина лопнули; рани, Делламэн и глава шикари кучей рухнули на землю.
Тигрица была вне себя. Она подскочила вверх на двенадцать футов, приземлилась, и стала кататься по траве, кусая себя за спину и завывая. Она грызла землю и кидалась на упавшее дерево. В облаке пыли кружились щепки и сломанные ветки. Родни прицелился, но перед ним металось и билось само порождение дьявола. Он выстрелил. Пуля пригвоздила ее, словно котенка, к стволу разбитого дерева, но не убила. Дурга неуклюже развернулась и пустилась бегом, волоча за собой на спутанных ремнях подпрыгивающий и дребезжащий паланкин. Его палец уже снова лежал на курке, когда слониха оказалась между ним и тигрицей. Волочащийся паланкин сбил рани с ног, и когда он снова смог разобрать, что происходит, тигрица уже исчезла из вида. Краем глаза он заметил, что Делламэн бросил винтовку, повернулся и пустился бежать. Глава шикари, держась за колено, извивался и стонал среди листьев. Рани медленно поднималась на ноги.
Тигрица притаилась в выемке позади сломанного дерева. Он видел только ее хлеставший землю хвост, а Шумитра стояла практически на линии огня. Она прижала руки к телу, сари свисало с ее плеч, а голова была поднята. Она, должно быть, глядела прямо в глаза тигрице — их разделяло всего десять футов.
Родни оперся рукой о край паланкина и выпрыгнул наружу. В ушах затих крик Джеффри. Во время долгого, долгого падения он не сводил глаз с тигрицы. Он должен приземлиться на ноги, он не должен даже на секунду покачнуться; ему надо приземлиться на обе ноги, удержать равновесие, не снимая винтовки с плеча и не спуская пальца с курка. Десять футов — не смотреть вниз, не видеть хлещущий хвост. Пока он падал, хвост приподнялся. Ноги ударились о землю, винтовка врезалась в пошатнувшееся плечо, вспыхнули желтые глаза. Глаза скользнули по Шумитре, застывшей шелковой статуей, и двинулись дальше. Он не слышал рева — он весь превратился в зрение — клинообразный изгиб спины, оскал в пене, расширенные зрачки. Он выстрелил прямо в пасть. Отдача опрокинула его на спину, и на него обрушилось четверть тонны золотого меха. Солнце погасло, и он погрузился в темноту, где не было ни боли, ни воздуха.
Солнце било в закрытые глаза... в голове бурлил водоворот света... хриплые людские голоса. Они стащили с него тигрицу. Каждый вдох ледяными иглами вонзался в легкие. Шумитра, прижав руки в телу, в той же позе, в какой она стояла перед тигрицей, смотрела на него. Внезапно она ухватилась за дерево, и к ней на помощь бросились люди.
Джеффри обхватил его за плечи, помогая подняться на ноги и поддерживая, когда он встал. Он ощупал кости, пошевелил суставами и неуверенно рассмеялся. Болели ребра — и это было все. Вокруг толпились раджи, прикасаясь к нему и что-то бормоча. Хромая, приблизилась леди Изабель и поцеловала его; Джеффри, запинаясь, что-то говорил. Рани, избегая его взгляда, с внезапной чопорностью чинно поблагодарила его. Сопровождаемый благоговейным шепотом и поклонами, в десяти ярдах от него с важным видом остановился сэр Гектор Пирс. Родни стоял между Джеффри и Изабель. На сэре Гекторе были полосатые брюки, коричневый сюртук и высокий цилиндр. Он снял его с головы и заговорил тихим мелодичным голосом. Воцарилась такая тишина, как будто раздался пистолетный выстрел.
— Капитан Сэвидж, вас вела и хранила рука Господня.
На его губах появилась заученная улыбка, вокруг глаз собрались морщинки и Родни ощутил одобрение, исходящее от подавляющей своей силой личности. Он почувствовал, что краснеет, как девушка, когда генерал добавил:
— Рад с вами познакомиться, сэр.
Он снова водрузил на голову свою смешную шляпу, заложил руки за спину и удалился. Никто даже не улыбнулся.
Издали де Форрест пробормотал какие-то поздравления. Кэролайн Лэнгфорд встретилась с Родни глазами, но промолчала. Ему показалось, что она плачет. Леди Изабель точно плакала. Он похлопал ее по плечу и сказал:
— Со мной все в порядке, Изабель, в полном порядке. Не надо плакать.
Она всхлипнула:
— Знаю — но мы все так гордимся тобой.
И они повезли его в лагерь.
Он проспал до семи, и когда проснулся, у него онемело тело и ныли ушибы, но в остальном все было нормально. Раджа Мамакхеры прислал своего цирюльника, чтобы сделать массаж, и, пока тот был занят своим делом, Джеффри, сидя рядом с походной кроватью на складном холщовом стуле, рассказывал ему последние новости. Мистер Делламэн вернулся в свой шатер и велел сообщить, что серьезно повредил лодыжку. Как следствие, он уже успел получить от раджей множество самых искренних выражений соболезнования. Наваб Пуркхи составил свое на фарси в форме изысканной газели. Деван распорядился отрубить правую руку главе всех махаутов и собирался действовать в том же духе — по конечности в день, пока ничего не останется.
Родни вскочил на ноги, выругался и нацарапал рани язвительную записку. Рамбир отправился отнести ее; Джеффри ушел; Родни поел и снова заснул.
Посыльный Лахман тряс его за плечо:
— Сахиб, эк адми а-гия!
Родни приподнялся на локте, увидел зажженную лампу и поглядел на часы — одиннадцать. Он сказал:
— Что за человек? О черт, не важно, впусти его!
Посланцем оказался один из кишанпурских челядинцев. Он боком скользнул в палатку вслед за Лахманом, отвесил поклон и сказал:
— Сахиб-бахадур, Светлейший деван просит вас уделить ему одну минуту вашего драгоценного времени. У него к вам срочное дело. Это касается ваших сипаев.
Родни встал с постели и натянул приготовленные Лахманом черный костюм и белую рубашку. Он не представлял, что же могло стрястись с его ротой. Они все еще стояли лагерем вниз по течению; всем распоряжался Нараян. Через день тот отправлял ему донесения, и пока что все было нормально. С другой стороны, стрястись могло все, что угодно — пожар, неосторожное обращение с оружием, амок у кого-нибудь из солдат, утопленник, холера — о Господи, только не это, не так рано. Он торопливо шел вслед за челядинцем сквозь лабиринт шатров, пока тот не остановился в конце одной из полотняных аллей у особенно большого сооружения. Только тут его осенило, что деван мог бы и сам явиться к нему, вместо того, чтобы приглашать к себе в одиннадцать вечера. Он помедлил, расправил плечи, резким взмахом руки откинул завесу у входа, и вошел внутрь.
Полотняные стены и потолок были окрашены в тот же красно-коричневый цвет, что и стены крепости. Стены украшало несколько небольших гобеленов, а траву покрывали серо-голубые тавризские ковры. Среди груды алых подушек сидела, скрестив ноги и выпрямив спину, черно-золотая фигура. Это была рани. Он замедлил шаг и перестал с силой вонзать каблуки в ковер.
Она замерла в янтарном колодце света под куполом шатра. Рядом с ней на низком столике горела лампа и стояли резная медная шкатулка, украшенная эмалью, ваза, и чаша с водой, в которой плавали лепестки жасмина. По углам шатра прямо на траве были водружены жаровни с углем, нагревавшие чуть-чуть отдающий едким дымом воздух. Пока он шел к свету, она не спускала с него глаз. У нее было странное выражение лица, но он не мог понять, что оно означает. Он осознал, что его губы сжаты в жесткую линию, как всегда, когда он сердился.
Раз уж оказался здесь, он скажет ей о своем решении — но не сейчас. Надо дождаться подходящего момента. Если он заговорит прямо сейчас, она решит по его лицу, что он недоволен ею — а это было совсем не так. Он разжал губы, улыбнулся и беспечно поинтересовался:
— Итак?
Он опустила глаза.
— Деван не посылал за вами.
— Это я уже начал подозревать, мадам.
— Посылала я. Я хотела поблагодарить вас. Я боялась, что вы не придете, поэтому велела сказать про вашу роту.
— В этом не было необходимости, мадам. Я сам собирался увидеться с вами, для того, чтобы...
Она повела рукой, чтобы поправить сари, и столкнула со стола медную шкатулку. Та распахнулась, и по ковру покатились кольца и драгоценные камни — рубины и изумруды.
— Ох! Какая я неловкая!
— Разрешите мне помочь!
Она соскочила с подушек и опустилась рядом с ним на колени, собирая драгоценности и бросая их в шкатулку. Родни, стоя на коленях, выискивал пропущенные ею камни, когда она сказала:
— Не хотите ли персикового шербета? Он холодный. Вам не кажется, что в шатре жарко? И у меня есть сладости и коньяк, чтобы выпить за ваше здоровье. Пожалуйста, садитесь же.
Он опустился на подушки, подобрав под себя ноги. Рани дважды хлопнула в ладоши и подождала. Никто не появился. Она небрежно пожала плечами:
— Когда у женщины нет мужа, ей плохо служат. Я принесу все сама.
Она пошла в дальний конец шатра и почти сразу же приплыла обратно с расписанным эмалью черным с золотом подносом джайпурской работы. Коньяк "Курвуазье" был в запечатанной бутылке, кроме него, на подносе стояли кувшин с шербетом, два бокала и блюдо для сладостей из медового цвета венецианского стекла. Там же лежала открытая, но непочатая коробка сигар. Он увидел, что это бирманские чируты, которые он обычно курил, и взял одну. Она быстро разлила по бокалам коньяк, добавила шербет, вручила ему оба бокала, и поднесла к сигаре щипцами горящий уголек из жаровни. Руки его были заняты, во рту была сигара, он не мог ни двинуться, ни заговорить, да и не слишком хотел. Теплота охватила его изнутри и снаружи, смягчая его боль и сомнения.
Наконец она присела — не слишком близко к нему, и взяла свой бокал. С тех пор, как они заговорили, она ни разу не подняла на него глаза. Он чувствовал неловкость и смущение, помня, что ему предстоит ей сказать.
Глядя вниз, она рассеянно крутила в пальцах бокал.
— Как англичане благодарят за спасение своей жизни?
— Ну... обычно говорят: "Это было необыкновенно любезно с вашей стороны". Можно еще пожать руку. Все зависит от того, были ли вы представлены своему спасителю.
— Что ж, значит, так надо поступить и мне. Было необыкновенно любезно с вашей стороны спасти мне сегодня жизнь, сэр. Правильно?
— Абсолютно, мадам.
— Благодарю вас. А если бы вы спасли англичанку, о чем бы она стала говорить после этого? Если бы она была вам представлена?
— О себе. А, может быть, о погоде. Она бы сказала: "Последнее время стояла чудная погода, не так ли? Конечно, для этого времени года". Или она поговорила бы о слугах.
— Но я уже говорила о слугах, верно? О себе — мне нечего сказать. Погода...
