Контуберналис Юлия Цезаря

Иван понял: он пропал! Стрела Купидона пронзила его сердце насквозь. Антоний и Цезарь, заметив немой восторг контуберналиса по поводу белокурой Нимфы, переглянулись и улыбнулись.

— Не правда ли как прекрасная та юная девушка в голубой столе, Иван? — спросил Цезарь у парня.

— Да, я уже ее заметил. Действительно, богиня.

В разговор вмешался Марк Антоний.

— Это дочь Корнелия Домиция Долабеллы, родственника Гнея Долабеллы и нашего прошлогоднего консула-суффекта Публия Корнелия Долабеллы...

Иван тут же вспомнил биографию Юлия Цезаря. После смерти кровожадного и жестокого диктатора Луция Корнелия Суллы молодой Цезарь вернулся в Рим и включился в политическую борьбу. Он выступил на римском Форуме с речами против сторонников Суллы — Гнея Долабеллы и Гая Антония, обвинявшихся в вымогательствах в провинциях Македонии и Ахея (соответственно, где они и были наместниками). Оба процесса Юлий Цезарь проиграл более искусному ритору и адвокату Цицерону, но, несмотря на это, приобрёл известность как один из лучших ораторов Рима.

Антоний продолжал свой рассказ:

— ...Рядом с ней отец, матери ее — Юлия Луциллы — что-то не видно. Около Долабеллы жених Домиции — Квинт Фаррел, бывший наместник в Иберии, ныне военный трибун. Был когда-то на стороне Гнея Помпея, но после разгрома приверженцев Помпея наш славный Цезарь простил его, и он стал служить императору. Я вас еще познакомлю...

Девушка почувствовала чей-то пристально-жгучий взгляд и повернула голову налево, там, где сидел диктатор и его окружение. На нее восхищено смотрел симпатичный юноша. Взгляды девушки и парня пересеклись и задержались на минуту. В них мелькнул обоюдный интерес.

"Это же спаситель Цезаря — Иван Сальватор!" — поняла девушка. — "Его бурно приветствовал весь римский народ перед началом циркового представления".

Домиция отвернулась и приняла недоступный и горделивый вид: надо же подразнить приближенного диктатора. Мужчина — охотник, пусть побегает за ней, увлечется. И чем продолжительнее охота, тем сильнее его страсть. Девушка чувствовала, как приближенный Цезаря жжет ее пламенным взглядом, но терпеливо смотрела не на императорскую ложу, а на арену. Опытная дева, искушенная в любовных играх затаилась гибкой и хитрой пантерой — пусть попробует поймать ее этот красавчик! То, что Домиция являлась опытной девой — это не оговорка. Ведь семнадцать лет для римлянки — это весьма солидный возраст. Девочку в Древнем Риме могли отдать замуж по достижении совершеннолетия, то есть в возрасте двенадцать лет. Девушка считалась "в состоянии принимать мужчин". Пример тому — великая Юлия Агриппина — жена императора Клавдия и мать Нерона. Ее выдали замуж в тринадцать лет, за Гнея Агенобарба, который был более чем на тридцать лет старше невесты. А причинами рано выдавать девочек замуж были ранняя смертность женщин и детей и невысокая продолжительность жизни римлян.

Домиция решила тоже не отставать от своих сверстниц, и уже в четырнадцать лет вышла замуж, но, правда, ненадолго. Ее тридцатитрехлетний супруг — командир одного из легионов Цезаря в битве против сына парфянского царя Митридата — Фарнака получил незначительную рану, но от заражения крови умер. Брак не просуществовал и трех месяцев, и количество супружеских соитий можно было пересчитать по пальцам. После этого девушка-подросток не торопилась выходить замуж. Выбор женихов при ее неземной красоте у нее был огромен, но она не преставала искать и перебирать потенциальных женихов — а вдруг появиться именно тот самый неповторимый герой на триумфальной колеснице и с лавровым венком на голове, которого она так долго искала? И хотя она приблизила к себе красивого и мужественного воина Квинта Фаррела и даже помолвилась с ним, но это еще пока ничего не значило. Трибун не был ее окончательным выбором. Домиция пока находилась в вечном поиске мужчины ее мечты.

Поэтому, заприметив контуберналиса Цезаря, "старая дева" и "безутешная вдова" Домиция Долабелла, забыв на время о своем нареченном женихе Фарреле, принялась "играться" с Иваном. А чем новоявленный фаворит императора не кандидат в ее новые мужья? Пусть контуберналис Цезаря соперничает с трибуном Квинтом Фаррелом. Сильнейший и овладеет ею. Таков закон природы. Сильный самец имеет право на случку с самкой, тем самым она произведет на свет тоже сильное и выносливое потомство. Чем больше конкурирующих межу собой женихов, тем лучше. Больше шансов выйти замуж в этом году, а то в следующем уже будет поздно. Ведь в семьсот десятом году Римской эры ей исполнится уже восемнадцать! А Квинт Фаррел пусть пока останется ее "запасной квадригой".

Антоний и Цезарь, уловив девичью интригу, снова переглянулись. Марк сказал:

— Мой Цезарь, сдается мне, что Иван уже нашел свою прекрасную половинку.

— А, Домиция? Лакомый кусочек. Наша наипервейшая красавица. И самый наидрагоценнейший камень Рима в великолепной золотой оправе, который уже давно нуждается в опытном и искусном ювелире. Я давно к ней приглядывался, но раз Сальватор выбрал ее, не буду мешать его счастью. Антоний, скажи Долабелле, что мы собираемся к нему в гости. Дату определим потом. Я с ним потолкую насчет его божественной дочери и Ивана. Чем они не пара? Боги создали их друг для друга. Это Орфей и Эвридика, только римские.

— Да поразит меня стрелы Юпитера, если ты неправ Цезарь. Эти пылкие и красивые сердца нужно соединить, — согласился консул.

— Значит, так тому и быть... — императивно сказал диктатор. — Пусть голубки встретятся в доме Долабеллы. А затем посмотрим, что будет дальше.

— Ты прав, мой царь... Но тебя не смущает то обстоятельство, что она помолвлена с нашим лучшим воином и непобедимым борцом Квинтом Фаррелом.

— Это не помеха для Цезаря. Я все переиграю по моему норову. Красавица была помолвлена с трибуном, а будет помолвлена с Иваном Сальватором. Я так решил и буду добиваться этого любым путем.

— На то твоя воля, мой царь... — поддакнул Антоний.

Юлий Цезарь с интересом посмотрели на Родина...

Теперь уже Иван глядел на арену, а Домиция бросала свой прелестный взор в его сторону. Но как только парень оборачивался, чтобы встретится своими глазами с глазами девушки, Домиция тут же, как ни в чем не бывало, устремляла свой взгляд на совершенно иное направление, будто контуберналис ей был совершенно безразличен.

Игра в кошки-мышки продолжалась...

* * *

И вот закончилась первая часть гладиаторских выступлений — дюжина гладиаторов-бестиариев против диких зверей львов и леопардов, затем вторая — две дюжины ретиариев против такого же количества мирмиллонов. Наступил длительный перерыв между состязаниями.

Победившие мирмиллоны, раненые и невредимые ушли с побежденными, ранеными и оставшимися в живых, ретиариями в обнимку. Тяжело и смертельно раненых гладиаторов добили кувалдами конфекторы — "завершители". Трупы всех, кому не повезло в сражении, рабы — служители цирка — длинными баграми затащили в Ворота смерти. Следы крови засыпали песком и мраморной крошкой. Собрали в корзины щепки от щитов, трезубцев, поломанные клинки и зубья, кусочки перьев и сеток. Ланисты подсчитывали в уме прибыль: ведь за каждого убитого Цезарь обещал им по четыре тысячи сестерциев, а за оставшихся в живых — по восемь.

На арене появилось сотни служителей. Они ставили столы по кругу амфитеатра, ближе к зрительским трибунам, и подавали на столы всевозможные яства: зажаренные целиком быки, свиньи, козы, различные вина и блюда с десертом: апельсины, мандарины, гранаты, яблоки, виноград, груши, имбирь, финики и прочее другое.

Сначала этими яствами насыщалась римская знать, но не вся. Допустим, Цезарь увлеченно беседовал с Клеопатрой и Антонием. Лепид дискутировал с каким-то патрицием в сенаторской латиклаве. А Фабий и Иван последовали примеру большинства родовитых зрителей и спустились в низ. Наставник и ученик отведали телятины, запили тускуланским вином и прихватили с собой виноград и инжир.

Иван рассчитывал, что Домиция спустится вниз, и он познакомиться с ней. Но та не спустилась. Римляне, увидев изобилие еды на арене, устремили свои благодарственные взоры на Цезаря. Отовсюду понеслись хвалебные выкрики в его адрес:

— Слава Цезарю! Щедрому и благодетельному!

— Аве, божественный Цезарь! Да храни тебя Юпитер!

— Слава диктатору!

— Да здравствует Отец Рима!

... Корнелий Домиций Долабелла, седой пятидесятилетний патриций плотного и коренастого телосложения, энергичный и властный, повернулся к своему спутнику — красивому темноволосому мужчине лет тридцати. Мужчина источал грубую мужскую силу: мощный торс, рельефные мускулистые руки, бычья шея, волевой скульптурный подбородок, упрямо сжатые губы, тяжелый немигающий взгляд черно-коричневых глаз, безжизненных и пустых. Чувствовалось, что этот брутальный человек — вовсе не оратор и не философ, и тем более не политический деятель, а закоренелый прямолинейный вояка, и это его основное занятие. То был будущий зять Долабеллы — военный трибун четырнадцатого, запасного легиона по охране Рима и Италии Тиций Квинт Фаррел.

Сенатор и трибун недовольно переглянулись.

— Лысый монарх завоевывает дешевую популярность, — зло процедил Долабелла.

— Да чернь его любит до безумия, — согласился с ним Фаррел.

— Он раздает щедро левой рукой то, что награбил правой рукой у патрициев. Ведь имущество наших товарищей конфисковано, а сами они либо заколоты мечом, либо удушены в Мамертинском подземелье, либо сброшены с Тарпейской скалы. А жены их и дочери если не убиты и не обесчещены, то отправлены в ссылку по окраинам римской империи или по островам Тирренского моря.

— Хвала Фортуне, что никто не предал нас под пытками. Так бы и мы попали в проскрипционные списки и нас бы лишили не только состояния и имущества, но и головы.

— Юпитер нас любит, оттого и сберег наши головы. Они нам еще понадобятся. Цезарь скоро умрет. У него в последнее время ухудшилось здоровье, и участились припадки Геркулесовой болезни. Либо его смерть может случиться в походе против парфян. Впрочем, не все ли равно, где и при каких обстоятельствах произойдет кончина Лысой Тыквы. Если она произойдет, то это будет благом для нас и великого Рима. И вот, когда это сбудется, и его наконец-то перевезет через Стикс безмолвный Харон, то амбициозные Марк Антоний и Гай Юлий Октавий столкнуться в борьбе за царскую корону, как Геракл и Немейский лев, у трона в курии Помпея или на Капитолии. Они будут делить власть, пурпурный плащ и императорский венок, а мы поможем племяннику Цезаря свалить с ног Антония. Этого бабника и пьяницу я ненавижу также как и Цезаря. Императорский лизоблюд!

— Будем молиться славному Урану, чтобы Цезаря поскорее постигала кончина. Надоело мне жить при его власти, — сказал Квинт Фаррел. — Жаль, что рядом с нами нет нашего великого Гнея Помпея Великого, он бы нам помог спихнуть Лысую Тыкву с трона.

— Жаль, конечно, нашего великого полководца, но Помпей сам виноват, что позволил Цезарю захватить верховную власть в Риме. Гней совершил при этом много ошибок. Первый промах: Помпей на свою голову, рискуя жизнью, спас Лысую Тыкву от мести страшного Суллы Счастливого. Второй: под баснословное кольцо и имя Помпея были уплачены киликийским пиратам пятьдесят талантов выкупа, когда Цезарь попал к ним в плен. Третий: именно Гней ввел Цезаря в Сенат и оставил его вместо себя консулом, когда сам ходил в военные походы. Четвертый: не посовещавшись с сенаторами, он отдал в подчинение Цезаря пятьдесят тысяч легионеров — это целых двенадцать легионов отменных воинов! И пятая роковая оплошность: Помпей не предпринимал никаких активных действий до тех пор, пока Цезарь не перешел Рубикон, и тем самым был застигнут врасплох и морально сломлен.

— И в битве при Фарсале имея подавляющее численное преимущество, был робок и нерешителен и позволил Цезарю разгромить его войска, — добавил Квинт Фаррел. — Действительно, Помпей сам виноват в своем падении: если бы он в свое время не взял в верные друзья Цезаря и не женился на его дочери, то правил бы Римом до сих пор.

Долабелла согласно кивнул.

— Тут и к Минерве не ходи...

* * *

— Смотри, Давритус! — воскликнул Фабий и указал в сторону упитанного грека вертящегося у стола с яствами.

Иван повернул голову налево и увидел знакомую физиономию сутенера.

Контуберналис и центурион подошли к торговцу девичьими телами. Тот яростно вгрызался желтыми плохими зубами в сочную с подрумяненной корочкой утиную ножку. По подбородку Давритуса тек жир, и грек вытирал его краем накидки.

— А, сальве, старый Сатир! — поприветствовал сутенера Фабий. — Ты тоже здесь. Надоели твои девочки, решил посмотреть на мальчиков. Я скоро прейду помыться, готовь своих нереид! — похлопал по плечу грека центурион Фабий.

Давритус махнул головой и предупредительно улыбнулся.

— Как скажешь, господин. Я всегда рад видеть тебя и твоего патрона. Ваши частые посещения — это мое финансовое благополучие. Да не даст мне солгать богиня любви и красоты — Афродита.

— Как там знойная иберийка? Все так же неутомима в ласках? — осведомился центурион.

— Ее уже я не содержу, господин. Продал ее в лупанарий за излишнюю строптивость. Там из нее быстренько сделают настоящую и дешевую "волчицу".

— Ты жесток, старый развратник. Мог бы и бережливее обращаться с хорошим и доходным товаром. Иберийка принесла бы тебе немало прибыли.

— А, славный Фабий, я не сожалею о рабыне, таких как она, я, если захочу, то куплю чуть ли не с сотню.

— Если не жалеешь, то продашь тогда ее мне. О цене договоримся после.

— С удовольствием, доблестный Фабий, как тебе будет угодно. Да, после поговорим...

Теперь пришла очередь полюбопытствовать Ивана.

— А эта фракийка Веслава по прозвищу Диана? Что с ней?

— Несчастье с ней случилась, мой господин. Попался буйный клиент — вот она и утонула в бассейне.

— Утонула? — расстроился Иван. — Как это так?..

Давритус противно улыбнулся и ничего больше не сказал.

"Ее утопили..." — понял Родин.

Хотя фракийка была ему никем, но е почему-то стало жалко Ивану. Да, рабство — это несладкая доля, натерпелась девушка издевательств и унижений, да еще погибла в таком молодом возрасте. Бедняжка! Рабы — в древнем Риме не человек, а просто вещь. Хочешь, убей, хочешь, покалечь, поиздевайся, продай на рудники — никто за него не вступиться! Иван к своим рабам хорошо относиться и они его за это любят.

...Знать вернулась на свои места.

Дали знак галерке с римской чернью отведать угощения от Цезаря. Лавина бедняков и маргинальных личностей рванула к остаткам еды. Поэтому и случилась давка, ругань, драки. Стражникам пришлось разгонять наиболее агрессивные и злобные островки толпы. Через минут тридцать дали сигнал возвращаться на свои места. Как муравьи засуетились служители цирка. Вскоре столы и остатки пищи были убраны и арену подмели от объедков и мусора.

Часть публики облегчились от излишнего в подтрибунных туалетах, вернулась на свои ряды. Сытые и довольные зрители готовились к финальной схватке первого дня состязаний. И предвкушала зрелище.