Большинство войн XVIII в. были, как и в предшествующий период, коалиционными войнами. Это способствовало дальнейшему развитию дипломатии. Во многих странах были созданы ведомства иностранных дел с четкой структурой и штатом чиновников, включавшем, помимо дипломатов, также переводчиков, шифровальщиков и архивистов. Значительно увеличилось число постоянных дипломатических миссий во всех европейских столицах, которые также обзаводились специально подготовленным персоналом. Вместе с тем занятие главных должностей во внешнеполитическом ведомстве было по-прежнему дворянской привилегией, и дипломаты различных стран рассматривали себя как членов своего рода закрытого аристократического сообщества, установившего обычаи и нормы поведения. Французский язык в XVIII в. фактически полностью вытеснил латынь в качестве международного языка дипломатов, как и всего космополитически настроенного дворянства (единственным, притом частичным, исключением здесь оставалась Великобритания). По-прежнему о ходе дипломатических переговоров были осведомлены в большинстве стран лишь монархи и узкий круг их приближенных.
Этот круг еще более сузился в абсолютистских государствах после ликвидации сепаратизма вельмож и их контактов с иностранными правительствами. Фридрих II считал, что «публика», состоявшая в большинстве своем из людей, не обладающих достаточным умом, знаниями и рассудительностью, к тому же вдобавок незнакомая с проблемами, которыми приходится заниматься дипломатам, не имеет права вмешиваться в политику. Прусский король, давая аристократическую трактовку любимой идее просветителей о Разуме как высшем судье, объявлял, что им обладают только немногие избранные, а государственным Разумом — исключительно лица, стоящие на вершине власти. Лишь в раннебуржуазных государствах (а также в старых итальянских торговых городах-республиках и некоторых германских имперских городах, утративших прежнее значение в международной политике) несколько тысяч человек, составлявших верхушку правящих классов, имели право быть осведомленными о том, как осуществляется правительством внешняя политика их стран.
Идея преемственности внешней политики при смене у кормила правления монархов и министров далеко не была утвердившейся практикой. Эта тенденция начинала пробивать себе дорогу в раннебуржуазных государствах, особенно в Англии, где победа на выборах партии тори или вигов лишь в редких случаях, и то частично, приводила к нарушению преемственности в проведении внешнеполитического курса.
Эти новые веяния в дипломатии сопровождало утверждение идеи баланса сил как господствующей теории международных отношений, пришедшей на смену прежним устаревшим концепциям христианского единства или божественного права монархов. Впрочем, нередко действия на основе принципа баланса сил оказывались невыгодными, и не только потенциально наиболее сильной державе. Как уже отмечалось, Кромвель заключил союз с Мазарини, чтобы лишить французской поддержки находившегося в изгнании Карла II и оставить ему лишь возможность искать помощи у ослабевшей Испании. В 1672 г. пресловутое «министерство Кабал» по указанию Карла II предало партнера Англии по Тройственному союзу — Нидерланды, предпочитая воевать вместе с могущественным Людовиком XIV против голландцев, чем с голландцами против французского короля. «Великий курфюрст» Фридрих-Вильгельм постоянно колебался между участием в аитифранцузских коалициях и попытками убедить Людовика XIV, что Пруссия может успешно заменить Швецию в качестве младшего партнера Франции в Центральной и Восточной Европе.
В последней трети XVII в. доктрина равновесия, еще недавно использовавшаяся Францией в борьбе против Габсбургов, стала рассматриваться в Версале как направленная против французских интересов. Уже в 1665 г. в инструкциях послу Людовика XIV в Венеции говорилось, что ее война против Турции — во французских интересах, поскольку республика Св. Марка наверняка поддержит противников Франции. Ведь принципом Венеции является «поддержание равновесия силы, и с этой целью она всегда принимает сторону менее сильного». Напротив, после заключения в 1697 г. Рисвикского мира британская палата общин объявила, что он «дал возможность Англии поддержать баланс сил в Европе». И позднее целью ежегодно вотируемых парламентом финансовых ассигнований на содержание армии объявлялось «поддержание баланса сил в Европе». В самой Франции пропаганда идеи баланса сил стала формой скрытой критики завоевательных войн Людовика XIV.
Идея равновесия сил получила дальнейшее развитие после Утрехтского мира, поскольку на протяжении длительного времени в Европе не существовало четко оформленных двух лагерей, возглавляемых наиболее сильными государствами. Пытаясь выявить, не возникают ли из столкновения эгоистических интересов отдельных государств законы, определяющие функционирование всей системы международных отношений, многие политические теоретики считали, что таким законом является утверждение баланса сил. В определяемом опытным путем балансе сил принимались во внимание не только размеры территории и многочисленность населении или даже размеры национального богатства. Пруссия с ее скудными экономическими ресурсами сумела занять место в ряду великих держав, тогда как Нидерланды, оставаясь в XVIII в. одной из богатейших европейских стран, превратились во второразрядное государство. В расчет принимались потенциальные материальные средства, которые правительство могло мобилизовать для содержания вооруженных сил, численность и качество армии, которую оно было в состоянии выставить против неприятеля, сроков течение которого оно могло выдерживать бремя, связанное с ведением военных действий.
После Утрехтского мира, не теряя своего значения как единственной в то время возможности временного сохранении мирных отношений между тогдашними государствами, доктрина баланса сил постоянно использовалась и как обоснование войн, которые велись якобы в целях поддержания «европейского равновесия». Именно поэтому эта доктрина вызывала противоречивое отношение к себе в лагере просветителей. Идея баланса сил была явно близка идее равновесия внутренних социальных сил, баланса политических инструментов — законодательной, исполнительной и судебной власти. Эта идея после Монтескьё считалась большинством идеологов Просвещения необходимым условием рационального общественного и государственного устройства. В середине века знаменитый философ и историк Д. Юм в специальном труде доказывал, что поддержание равновесия сил обеспечивает «свободу Европы». А известный шотландский историк У. Робертсон считал, что баланс сил «создает систему общественной безопасности», является «великой тайной современной политики», мерилом прогресса, достигнутого народами Европы. Даже Руссо признал равновесие внешнеполитических сил «творением природы». Этот вывод в известном смысле отображал исторический оптимизм идеологов Просвещении, их веру в возможности достижения мирным путем состояния общественной гармонии. Вместе с тем просветители критиковали теорию баланса сил как создающую предлог для развязывании войн.
Заигрывавший с идеями Просвещения прусский король Фридрих II еще в своем юношеском сочинении «Антимакиавелли» писал, что мир в Европе может быть обеспечен только путем сохранении равновесия сил. Как показал опыт, Фридрих II долгое время пытался утвердить за Пруссией роль государства-балансира между Францией и Англией, с тем чтобы обеспечить себе тыл для осуществлении завоеваний в Центральной Европе. В самой Германии Фридрих считал необходимым, особенно в 1740-х годах, укреплять Баварию как противовес Австрии. Фридрих II, выражая распространенное мнение, утверждал, что «основным правилом правительств является принцип расширения подвластных им территорий», а также, что для «безопасности и роста благосостояния государства следует при определенных обстоятельствах нарушать договоры». Вместе с тем даже во время своих завоевательных походов, и особенно когда надо было закреплять захваченные территории, прусский король объявлял себя в принципе поборником идеи равновесия сил как гарантии «независимости и свободы Европы»[127]. Напротив, Екатерина II сразу же в 1771 г. отвергла этот принцип, когда с его помощью Россию пытались заставить отказаться от плодов победоносной войны против Османской империи.
Особо часто к идее баланса сил апеллировали в Англии. В анонимном памфлете, изданном в 1748 г., указывалось, что под «балансом сил англичанин понимает такое соотношение различных интересов за рубежом, при котором обеспечиваются торговля, мир, свобода и религия его страны». Идея равновесия воспринималась в Англии как принцип, наилучше способствующий сосредоточению главного внимания и материальных ресурсов на завоевании торговой и колониальной гегемонии, а автоматизм действия «баланса» должен был избавлять Англию от излишних расходов на поддержку континентальных союзников. У. Питт Старший во время войны за «австрийское наследство» доказывал, что, поскольку все европейские страны заинтересованы в поддержании равновесия сил на континенте, которое невозможно без ослабления могущества Франции, для Англии нет нужды проявлять больше других рвения в этом деле. Министр иностранных дел Франции Шуазёль в 1750 г. не без основания отмечал, что Англия, «претендуя на то, что поддерживает баланс сил на суше, которому никто не угрожает, полностью разрушает баланс сил на море, который никто не защищает».
Меркантилистские доктрины сохраняли господство над умами. Точку зрения, согласно которой вред для иностранного государства является пользой и выгодой для отечества, еще в середине века отстаивал не только прусский «король-философ» Фридрих II, этого же воззрения придерживался и Вольтер. Однако уже через четверть века Мирабо называл подобный взгляд «гнусным и достойным государственного деятеля XI столетия».
В мануфактурный период развития капитализма торговая гегемония влекла за собой промышленное преобладание. Путь к быстрому развитию мануфактуры, долгое время ощущавшей отставание внутреннего рынка от ее растущих производственных возможностей, лежал через утверждение как можно более прочного положения на мировом рынке. Завоевание его в условиях протекционистской политики всех европейских держав, стремления метрополий к монополизации торговли с колониями представлялось возможным только в результате успешных войн против торговых соперников. В середине века емкость внутреннего и внешнего рынков стала постепенно обгонять возможности мануфактурного производства, что послужило сильным импульсом к развертыванию промышленной революции в Англии. Однако первоначально это расширение рынков ощущалось только как возрастание размеров добычи, за которую велись торговые войны, и лишь способствовало увеличению масштабов этих войн.
Торговое соперничество между Англией и Францией продолжало развиваться в течение всего XVIII в. В определенном смысле оно являлось звеном объективно развертывавшегося экономического соревнования между феодализмом и капитализмом. Это соревнование в течение первой половины века развивалось отнюдь не всегда в пользу буржуазной Англии, чему способствовал целый ряд причин, прежде всего наличие феодальных пережитков в экономике и государственном строе, тормозивших развитие британского капитализма, и то, что ему противостоял французский феодализм в союзе с мануфактурным капитализмом, по темпам развития даже временами догонявшим своего соперника за Ла-Маншем. Это резко увеличивало и без того мощные ресурсы, находившиеся в распоряжении Версальского двора.
Многократно становилась реальной и никогда полностью не исчезала возможность французского десанта на английской территории. Иногда эта угроза сознательно муссировалась Парижем, чтобы оттянуть британские войска с других театров военных действий. Французская армия, которую можно было высадить в Англии, обычно численно намного превосходила британские войска, включая даже плохо обученное и вооруженное ополчение — милицию графств. Британия, правда, обладала превосходством на море, но оно редко бывало неоспоримым, особенно когда Франция могла рассчитывать на помощь союзников. Кроме того, в эпоху парусного флота непредсказуемые перемены ветров могли помешать английским эскадрам преградить путь французским кораблям, направлявшимся с десантом к берегам Великобритании или Ирландии.
Наиболее коротким был путь через Ла-Манш в Юго-Восточную Англию. Однако французские порты Кале, Булонь, Дьепп, Гавр, Сен-Мало каждый в отдельности были слишком малы, чтобы в них можно было сконцентрировать транспорты, способные перевезти большую армию. К тому же узкий вход в эти гавани мешал быстрому отплытию всего флота: вышедшим в море кораблям приходилось дожидаться остальных судов, которые не успевали покинуть порт за время прилива, и подвергаться опасности нападения со стороны англичан. Обычное направление ветров давало французской эскадре либо возможность укрыться от нападения более сильного неприятеля в устье Шельды во Фландрии — а оно находилось большую часть времени в руках противников Франции, — либо для возвращения на родину огибать с севера Британские острова. Пример испанской Непобедимой Армады (1588 г.), которая на этом пути растеряла добрую половину своих кораблей, был хорошо усвоен в Версале. Именно эти факторы придавали особое стратегическое значение устью Шельды и всей Фландрии в борьбе между европейскими державами.
Наряду с возможностью высадки большой армии на Юге Англии не исключалась возможность французского десанта в Ирландии и Шотландии, где неоднократно вспыхивали руководимые якобитами (сторонниками свергнутой династии Стюартов) восстания против английского правительства. Такого рода попытки предпринимались, но не дали ощутимого результата. Неудачей окончились и английские нападения на французские гавани на побережье Ла-Манша, при планировании которых в Лондоне порой рассчитывали на помощь подвергавшихся преследованию французских гугенотов и даже на поддержку со стороны участников крестьянских и городских восстаний.
Войны XVIII в. иногда называют кабинетными. Известный немецкий военный теоретик Клаузевиц писал, что «кабинет считал себя по существу владельцем и управляющим крупным имением, которое он всегда стремился расширить, но подданные этого имения не были заинтересованы в этом расширении… так как правительство все больше отделялось от народа и лишь себя считало государством, то и война стала только деловым предприятием правительства, проводимым на деньги, взятые из своих сундуков, и посредством бродячих вербовщиков, работавших как в своей стране, так и в соседних областях»[128].
В конце XVII и первой половине XVIII в. произошло повсеместное введение прикрепляемого к дулу штыка и ружейного кремневого замка, упростившего процесс заряжания. Были фактически упразднены пики. Пехота получила устойчивую единообразную организацию, армия состояла из батальонов в 500—700 человек, являвшихся тактическими единицами. Батальон для специальных целей подразделялся на роты. Несколько батальонов образовывали полк. Пехота сражалась в сомкнутом строю, построенная в две линии по три-четыре шеренги в каждой. Линейная тактика, крайне ограничивавшая подвижность и маневренность армии, была следствием изменения не только в вооружении, но и в составе солдатской массы. Служба простым солдатом, которая еще в начале XVII в. совмещалась с общественным положением незнатного дворянина, в XVIII в. стала считаться несчастьем.
