Обращение к моральному фактору в обучении рекрутов, к чувству патриотизма было чуждо армии, нередко состоящей в значительной части из иностранных наемников. Загнанных крайней нуждой, завлеченных хитростью или обманом людей можно было удерживать в повиновении лишь с помощью самых суровых наказаний за малейшие провинности. Только страх заставлял солдата выносить жизнь, полную лишений, скудную пищу, нищенскую плату и беспрерывную изнурительную муштру с целью заставить его механически исполнять любые приказы в бою. По мнению прусского короля Фридриха II, на храбрость солдат можно было рассчитывать, только если они боялись своего офицера больше, чем неприятеля. Единственным способом спасения от казарменного ада было дезертирство, и этим средством широко пользовались при любой представившейся возможности.
Однако никакая дисциплина не могла сохранить такую солдатскую массу в повиновении, если не была налажена более или менее исправная работа интендантской службы, которая должна была действовать в условиях бездорожья на большинстве театров военных действий. Во время войн Людовика XIV была введена так называемая пятимаршевая система, при которой войско не могло удаляться от своей базы снабжения более, чем на пять дневных переходов. После этого следовала остановка, продолжавшаяся до тех пор, пока не производилась передислокация складов и пекарен. Но и с грехом пополам накормленного солдата можно было удерживать на поле боя только в сомкнутых шеренгах его батальона, лишь под постоянным присмотром офицеров.
Дороговизна содержания постоянных армий, длительность срока, требовавшегося для обучения новобранцев, крайне осложняли задачу восполнения потерь, понесенных в ходе военных действий. Все это (наряду, конечно, с нередко ограниченными целями самой войны) побуждало полководцев без крайней необходимости не вступать в крупные битвы. Многие кампании, как, например, война за польское наследство (1733 г.) или за баварское наследство (1778 г.), обошлись вообще без единого сражения.
В новых постоянных армиях была введена военная форма, а поставка сукна для мундиров явилась важным рынком для шерстяных мануфактур, так же как превратилась в значительную отрасль торговли продажа продовольствия на армейские склады. Большие постоянные армии нового времени в Западной Европе стали возможны лишь на определенном этапе развития абсолютизма, когда он, покончив с сепаратизмом знати, уже обладал централизованной машиной управления, когда достиг значительного развития буржуазный уклад, экономические ресурсы которого были необходимы для содержания и боевого снаряжения этих армий. В то же время создание постоянных армий отвечало классовым интересам дворянства, сохранившего почти монопольные права на занятие офицерских должностей. В раннебуржуазных странах существовало прочное предубеждение буржуазии против постоянных армий как средства, которое монархия могла использовать в попытках реставрации абсолютизма. Против постоянных армий ополчились просветители. Монтескьё, Вольтер называли солдат наемными убийцами, палачами нации. Об этом же писала «Энциклопедия». Физиократы предлагали заменить дорогостоящее войско ополчением. С таким же предложением выступал и Руссо, ссылавшийся на пример Швейцарии, не имевшей постоянной армии.
В конце XVII в. представление об исторически сложившейся общности европейских народов быстро освобождалось от религиозной оболочки. На смену прежнему представлению о христианском единстве пришло представление об определенном единстве исторических судеб и даже интересов народов континента. Монтескьё в «Размышлениях об универсальной монархии в Европе» писал: «Европа — не что иное, как большая нация, составленная из малых». Вольтер в «Веке Людовика XIV» (1751) считал, что Европа является большой республикой, включающей государства, в которых существует монархическая или смешанная форма правления, с единой религией, хотя и разделенной на несколько вероисповеданий, но являющейся общей основой гражданского и политического законодательства. Это определение Европы как своего рода республики восприняли даже авторы трактатов по теории международного права. На деле националистические чувства вряд ли ослабели. Английский писатель Оливер Голдсмит рассказывает об услышанных им высказываниях рьяных «патриотов», уверявших, что «голландцы — кучка алчных негодяев, французы — сборище угодливых льстецов, немцы — запойные пьяницы и обжорливые скоты, испанцы — чванливые и грубые тираны и что в храбрости, великодушии, милосердии и всех других добродетелях англичане превосходят весь остальной мир». Особенно усердно повторялось утверждение, что французы — жалкие идолопоклонники, которые каждое воскресенье ходят слушать мессу и боготворят римского папу, и что они извечные враги английского народа. А на другой стороне Ла-Манша учили презирать англичан как грубых необразованных варваров, чуждых изящному вкусу и гуманности. В XVIII в. общественное мнение еще не было «гуманизировано» и было незачем скрывать зависть и вражду наций, порожденную торговым соперничеством.
Дворянский космополитизм правящих кругов, накладывавший свой отпечаток и на дипломатию, и на ведение войн, находил своеобразное дополнение в историческом идеализме большинства деятелей Просвещения, видевших во внешней политике и вооруженном противоборстве государств лишь наследие варварского феодального прошлого, «забаву монархов», наследие, которое противоречит велениям разума и жертвами которого становятся народы и дело общественного прогресса. Прав был Ф. Меринг, отмечавший, что западноевропейские войны XVIII столетия, поскольку они презирали всякую моральную силу, не могли иметь влияния на дух народов или пробудить в них национальный дух[129]. Сравнительно ограниченные цели враждующих сторон, ведение войны с помощью постоянных наемных армий также способствовали такому отчуждению войн XVIII в. от мирного населения. Несмотря на приносимые ими бедствия, войны занимали сравнительно скромное место в духовной жизни народов Европы. В переписке Лессинга, в самый разгар Семилетней войны жившего в Лейпциге — центре Саксонии, захваченной и разграбленной пруссаками, например, в 1757 г., в месяцы, когда неподалеку происходили крупнейшие сражения, среди пространных рассуждений по различным проблемам филологии нет даже упоминания о войне или тем более каких-либо проявлений чувств по поводу побед и поражений той или иной из враждующих сторон.
* * *
Утрехтский договор подвел черту под планами утверждения гегемонии Франции, хотя внук Людовика XIV, Филипп V, и сохранил испанскую корону. Фактически Утрехтский мир оформил реальное соотношение сил в Западной Европе, которое не претерпело существенных изменений в течение последующих трех десятилетий.
В правление Людовика XIV Франция была последним по времени феодальным государством, претендовавшим на общеевропейское преобладание. Система государств, сложившаяся после 1715 г., сделала нереальным выдвижение таких притязаний. Быстрое возрастание могущества России, превращение ее в великую державу, наиболее мощную силу в Восточной Европе, исключило возможность успеха таких планов гегемонизма. Резкое сокращение удельного веса Швеции, нередко игравшей роль младшего партнера Франции, лишило Версальский двор возможности заставлять своего традиционного противника — Австрию вести борьбу по крайней мере на два фронта. Что же касается третьего фронта — против Османской империи, то он стал отвлекать значительно меньше австрийских сил, благодаря тому, что Вена могла вести эту борьбу вместе с Россией, и вследствие значительного ослабления Турции. На Западе Европы постоянно усиливалась экономическая мощь Англии, заинтересованной в том, чтобы не допустить господствующего положения на континенте какой-либо одной державы и чтобы самой играть роль арбитра в спорах между другими европейскими государствами. Быстрое усиление Пруссии, создавшей противовес Австрии в Германии, сделало вместе с тем невозможным ни для одной из них занять преобладающее положение в Центральной Европе.
До Утрехтского мира коалиционная война являлась борьбой разнородной группировки государств против державы, претендующей на европейскую гегемонию, и ее вассалов. В последующие десятилетия войны велись между двумя враждебными коалициями государств, каждое из которых преследовало цели, далеко не совпадающие с целями своих союзников. Это различие было часто причиной медлительности действий союзников, затяжных дипломатических согласований общей стратегии, длительного формулирования общих военных планов. Полное военное сокрушение противника, которое повлекло бы за собой изменение баланса сил, могло входить в планы одного, но никак не всех участников коалиции. А сравнительная ограниченность целей войны, порожденная в немалой степени характером тогдашних армий, в свою очередь оказывала воздействие на их стратегию и тактику.
В войнах конца XVII и начала XVIII в. оказались слитыми борьба между Францией и морскими державами за торговую и колониальную гегемонию с борьбой европейских держав против угрозы утверждения французской политической гегемонии на европейском континенте. Исчезновение после Утрехтского мира угрозы французского преобладания при всех выгодах, которые это давало Англии, имело, с точки зрения британских дипломатов, и серьезный минус. Оно крайне усложняло формирование антифранцузских коалиций в составе Англии и континентальных держав, которые позволяли бы Лондону воевать на суше преимущественно чужими руками. Устранение французской опасности выдвинуло на первый план как тлевшие старые, так и возникавшие новые разногласия между бывшими участниками коалиции против Людовика XIV. Это делало создание столь широких союзов, которые включали, кроме Франции, все главные западноевропейские державы (как во время прежних воин), уже неразрешимой задачей. Впрочем, в первые десятилетия после 1715 г. английская дипломатия и не ставила себе подробной цели.
Владения, которых Испания лишилась по Утрехтскому миру, в своей основной части перешли к императору. Правительство нового испанского короля Филника V считало эти уступки вынужденными и временными. Правда, было бесперспективным стремиться к возвращению ставших австрийскими Южных Нидерландов — морские державы ни за что не допустили бы перехода этой страны под власть монарха из дома Бурбонов. Напротив, казалось вполне разрешимой задачей возвращение утраченных итальянских территорий, которые сотни лет находились во владении Испании и в защите которых император не мог рассчитывать на поддержку потенциальных союзников. Большое влияние на политику мадридского двора оказывала вторая жена Филиппа V, итальянка Елизавета Пармская, мечтавшая выкроить из отвоеванных территорий княжества для своих сыновей. Ее ставленник — первый министр Альберони приступил к осуществлению этих планов. В 1717 г. испанцы отняли у императора остров Сардинию и начали вытеснять австрийцев из Сицилии.
Против попытки нарушить установленный баланс сил выступили наряду с императором не только морские державы, но неожиданно и Франция; они образовали Четверной союз. Дело в том, что после смерти Людовика XIV отношения между обоими бурбонскими дворами стали очень натянутыми. Филипп V не признавал права герцога Орлеанского являться регентом во время малолетства короля Людовика XV. Разумеется, у Мадрида не было никаких шансов в борьбе против Четверного союза. Английский флот, разбив испанцев у мыса Пассаро, отрезал их войска в Сицилии. Правительство Филиппа V должно было пойти на переговоры, временно отказавшись от своих далеко идущих планов. Австрия, в обмен на передачу Испании Сицилии, вернула себе Сардинию, сделала более компактной цепь своих владений в Италии. В Мадриде рассчитывали, что в случае смерти Людовика XV, который в детские годы часто болел, французский престол перейдет к Филиппу V. Тем временем испанский посол в Париже князь Челламаре организовал заговор протия регента, которого намеревались отстранить от власти и передать его пост сыну Людовика XIV от его фаворитки Монтеспан герцогу Мэну. В декабре 1718 г. заговор был раскрыт, рядовые его участники были отправлены на эшафот, и все это никак не улучшило отношения между бурбонскими дворами.
Направленный первоначально против Испании, Четверной союз пытался вмешаться в роли посредника в Великую Северную войну и лишить Россию большей части плодов ее побед. Главной движущей силой антирусской политики выступила Англия, пытавшаяся использовать против Петра I как Австрию, так и Францию. Однако план совместного военного выступления Англии, Франции, Австрии, Османской империи и ряда других держав против России потерпел в 1719—1720 гг. полную неудачу.
Четверной союз был сугубо временной дипломатической комбинацией. Он состоял из государств, разделяемых острым соперничеством в торговых и колониальных вопросах. Правда, в то время как правительство регента, готовившееся передать власть Людовику XV и к тому же учитывавшее, что Франция еще далеко не оправилась от войны за испанское наследство, так и Англия, где кабинет Р. Уолпола был озабочен прежде всего упрочением политического устройства 1688 г., утвердившегося с воцарением в 1714 г. Ганноверской династии, избегали открытой конфронтации.
Неустойчивое англо-французское сотрудничество обосновывалось стремлением обеих сторон поддерживать зафиксированный Утрехтским миром баланс сил в Западной Европе. Эта выжидательная позиция главных соперников создавала почву для образования и разрушения ряда эфемерных дипломатических комбинаций, являвшихся скорее прологом к внешнеполитическим союзам последующего полустолетия. В начале 20-х годов в результате секретных переговоров было достигнуто соглашение о возобновлении альянса между Парижем и Мадридом, который должен был быть скреплен женитьбой Людовика XV на испанской инфанте. Однако в Париже не стали ждать достижения невестой совершеннолетия и в стремлении поскорей обеспечить рождение наследника престола принялись подыскивать другие кандидатуры.
Обещанная Францией поддержка притязаний инфанта дона Карлоса на Тоскану и Парму также не была сколько-нибудь действенной. Тогда Мадридский двор, совершив крутой поворот, попытался договориться с императором. Однако и заключенный в 1725 г. Венский договор не приблизил испанское правительство к достижению его целей. Из испано-австрийского сближения ничего не вышло, и правительство Филиппа V снова стало стучаться во французскую дверь.
Благоприятный отклик последовал далеко не сразу, поскольку Версальский двор не собирался предпринимать какие-либо серьезные действия против императора, не заручившись поддержкой Англии. А правительство Уолпола явно не считало, что переход под власть Австрии тех итальянских территорий, на которые зарилась Испания (в 1730 г. австрийские войска заняли Парму), сколько-нибудь подрывает «европейское равновесие» или, точнее говоря, вредит английским интересам. Поэтому в Лондоне не только холодно отнеслись к испанским домогательствам, но и заключили в 1731 г. новое соглашение с Веной. По этому соглашению император получил поддержку Англии (как еще до того он добился такой поддержки от некоторых других держав) в наиболее важном тогда для него вопросе — о порядке престолонаследия в австрийских владениях. У Карла VI не было сыновей, только дочь — Мария Терезия, к которой по совокупности старинных законов должна была перейти лишь часть наследственных габсбургских владений. В 1719 г. Карл VI издал так называемую Прагматическую санкцию, согласно которой Мария Терезия объявлялась единственной преемницей своего отца. Под ее властью должны были и сохраняться все наследственные земли Габсбургов — Австрия, Венгрия, Чехия, Южные Нидерланды и владения в Италии.
