Бушприт пиратского корыта совсем рядом. Странное судно уверенно догоняло флейт. И уже отлично видны усатые и бородатые рожи абордажной компании 'Привет из Данцига!'
И тут Гриммельсбахер поторопился, за что после наслушался нотаций и от парусного мастера и от боцмана и даже капитан ему выговор устроил, а конкурент-канонир после этого поглядывал иронично.
Решив, что черт с ними, с веревками — игрок бахнул из хауфницы, как только эти орущие рожи вошли в уверенное поражение и побивание камнями!
Бахнуло опять чудовищно громко! Свистящий рой каменюк полетел прямо на головы готовых к абордажу — и застучал по глупым черепам! Одна беда — краем облако камешков, каждый размером с кулак — цапануло паутину вантов, этих веревочных лестниц, по которым парусная команда добиралась до нужного им места.
И естественно снес эту паутину ко всем чертям.
То, как взвыл мастер над холстиной — услышал каждый.
И боцман заревел бешеным быком.
А дальше пошел хруст, скорее адский треск. Корабли сцепились бортами, здорово всех тряхануло, кто-то даже и упал, а абордажные команды под треск выстрелов из мушкетов ринулись друг на друга, загремело боевое железо и ор достиг апогея.
Очень короткое время нельзя было понять — кто одолевает. Две атакующие волны с адским шумом, криком и звоном оружия столкнулись лоб в лоб, как только борта соприкоснулись. Топот, вопли! Сам Гриммельсбахер кинулся было к тем московитам, что взяли с собой на корму 'оргАн Сатаны', но услышав оттуда размеренную пальбу, словно опытные солдаты по очереди стрелять принялись — понял, можно не спешить. Пошла потеха — не остановишь!
Потому метнулся туда, где по своему обыкновению капитан приказал поставить будку камбуза. С крыши будки хлестко гремели выстрелы мушкетов. Яркие цвета кафтанов — русские. Пока добежал — уже и затихло, с крыши перестали палить. Стоят, всматриваются — но целей явно больше нету. И резня сместилась от борта — вглубь палубы пиратского судна. Туман от порохового дыма сносило прочь, словно занавеску. А уже и не лязгали мечи и тесаки, только выл кто-то предсмертно, и глядь — а капитана зовут на приз — судно взято! И почтенный Христиан Роде хоть и горделиво, но чуточку неприлично быстро припустил смотреть взятое на абордаж судно.
Канонирам работа — орудия зарядить снова, пошла возня. Но тут московиты хорошо помогли — знают свое дело, разве что веревочные узы, держащие пушки на месте для них — новизна, а зарядить быстро и толково — умеют. Потому морской канонир бегом узлы распускал, а после заряжания с помощью тех матросов, что в бою не участвовали — обратно подтягивал, высовывая жерла в порты, по-боевому. Обезьяны эти как раз паруса свернули и закрепили, чтоб корабль не несло ветром, как закончили — бросились помогать пушкарям.
А как зарядили — полезли тоже на врага дивиться.
По дороге Гриммельсбахер получил порцию злой брани — парусных дел мастер с неприличной для его офицерского ранга поспешностью восстанавливал порванную паутину. Прям как паук какой-то человекообразный. И с ним пара помогал из матросни — и тоже лихорадочно работают. С чего такая суета и спешка? Пожал недоуменно плечами и перелез через борт.
Видать задумался все же, потому как тут же ноги как на льду скользнули и шмякнулся навзничь, больно ударившись тощей задницей и умным затылком. Игрок точно знал, что задним умом он крепок — вот оба вместилища мысли и ушиб.
Ну ясное дело — палубу как краской покрасили — вся карминовая от пролитой кровищи и завалена трупами и всякой дрянью. Поднялся, кряхтя и готовясь отбрехиваться и отшучиваться. А никто и не ржет над таким падением — все делом заняты. Паруса уже свернули, потому сцепившиеся корабли затихающе продолжают крутиться на месте, пиратская посудина ударив сбоку так инерцию гасила, крутя флейт. Уцелевших пиратов согнали в кучу, отобрав все, что может считаться оружием, голые трупы подтянули к борту, своим раненым цирюльник капитана раны перевязывает чистыми тряпочками — и много же поранено — с десяток!
Пушек на пирате оказалось ровно дюжина — на носу, на корме — погонные и по пять на каждый борт. Половина железные, половина дорогие — из бронзы. Фальконетов вовсе нет, мушкетов всего три, считая дорогущий, капитанский — с серебряной насечкой и красивой инкрустацией по прикладу и ложу. Пороха, ядер и фитилей — кот наплакал, да и само судно пустое, как выеденный орех, в трюме только балласт, да крысы. И то сказать — крысы тощие и голодные.
На палубе получил выговор от боцмана. Не по чину ему такое, но дело оказалось серьезное — паутина эта чертова из вант не просто лестница — это оказывается еще и растяжки, что мачту на месте держат прочно. А игрок с одной стороны эти растяжки и снес. Мачту шатать стало, будь ветер посильнее и не среагируй боцман и мастер над ветрами мигом, тотчас убрав паруса — могло бы мачту и вывернуть ко всем чертям за борт. А это — большая беда для любого судна и ремонт дорогущий и неприятный.
Ну, понятно стало, что это парусный чертознай так взбеленился.
Капитан Роде, любующийся призом, подозвал канониров обоих с отчетом. Вежливо выслушал, уточнил насчет запасов, кивнул головой, а потом жестко выговорил Гриммельсбахеру за стрельбу по своим же снастям — повторив почти все, что уже боцман сказал.
Оставалось только покорно выслушивать.
Но потом начальник и похвалил — каменный дроб на счастье игрока лег очень удачно, сильно охладив пыл поляков. Опять его удачный выстрел зашиб чужую абордажную команду изрядно. Да и до того — три ядра при бортовом залпе попали в фальшборт бригантины (вот как это корыто называется, как оказалось) и сильно проредили чужой экипаж тучей острых как стрелы щепок. Но пришлось поклясться богородицей, что впредь он, Гриммельсбахер, будет осторожнее и аккуратнее.
— Только по отношению к своим, господин канонир! Только по отношению к своим кораблям! Если скажу сносить чужие паруса и снасти — вы должны будете рвать их не хуже, чем сделали это сегодня нашей милашке! — тут же велел Карстен.
— Слушаюсь, господин капитан! Порву в клочья!
— Отлично! Наши пушки заряжены? — спросил о важном капитан.
— Да, ядрами.
— Что скажете о пушечном наряде приза?
— Здесь менее мощные орудия, калибр в треть меньше... — отрапортовал Гриммельсбахер.
— Но зато стволы длиннее, значит они дальнобойнее на ту же треть — подхватил второй канонир.
— Хорошо, можете идти — милостиво кивнул капитан.
Канониры почтительно склонили головы и отошли в сторону, уступив место квартирмейстеру. Тот, как отвечающий за команду — напомнил капитану, что надо бы отделить козлищ от агнцев. И Роде, не теряя зря времени, обратился с речью к пленным. Такая практика — брать в свое войско согласившихся служить пленных — была повсеместна и на суше и на море.
Не все ли равно, кому служить, лишь бы деньги платили исправно! Единственное исключение было между немецкими ландскнехтами и швейцарскими наемниками — они не то, что друг друга не приглашали на службу, а просто даже в плен не брали, у них всегда была друг с другом только 'плохая война', без правил и милосердия. Тут, однако, швейцарцев не было и духу — эти хамы были строго сухопутными крысами и в морях их и в помине не было!
А этот пиратский сброд мигом перешел под знамена царя Иохана. Особенно, когда услышал своими ушами — как платит этот франтоватый капитан. А платил Роде — щедро.
Потому согласились практически — все. И раненые враги — тоже постарались изо всех сил уверить в своем желании служить царю и капитану!
Офицерами у них были поляки, которые как один легли костями на залитой кровищей палубе, а вот весь состав рядовых состоял черт знает из кого — даже пара испанцев затесалась. Капитан Роде принял их всех к себе, а раненых даже не велел добивать. Наоборот — велено было всех накормить и его повар постарался, как только новички приложили отпечатки пальцев и крестики поставили на пергаменте договора о службе. Грамотных среди этой банды не оказалось ни одного.
Выяснилось, что последнюю пару дней вообще пираты жили впроголодь и сытное мясное кушание из свинины с тушеной капустой да еще и с пивом — их умилило, расстрогало и утвердило в правильности решения. Конечно за новонабранными субчиками присматривали строго, но похоже обещанные деньги сделали их верными.
Потери оказались большими на обеих судах — а от команды пиратов половина осталась, постаралась четырехугольная зараза. После такого удачного залпа на нее уже посматривали и с опаской и с уважением. И если бы не угроза потери мачты на ровном месте да еще во время боя — был бы Гриммельсбахер опять героем.
Покойников с вражеского судна, носившего странное имя 'Зачатие святой Анны' между тем побросали в воду за борт.
Цирюльник капитана однако не дал выкинуть тело толстяка — пиратского начальника. Боцман к этому вмешательству отнесся хмуро, видно было, что недоволен рыжий, но противоречить не будет. Даже странно. Гриммельсбахер сначала никак не мог понять, с чего это так — явно злится, но не мешает. А потом цирюльник ловко — явно уже не в первый раз — взрезал острейшим маленьким ножиком толстое брюхо мертвеца и сноровисто стал срезать пласты желтого жира, аккуратно укладывая их на расстеленную тут же тряпку.
— Это он для чего? — спросил тихо стоявший рядом с канониром плечистый московит. Видок у русского был бледный, хотя по всему судя — матерый вояка.
— Повязки мазать — раны лучше заживают.
Московит чуть было не совершил грех, плюнув на палубу, но канонир вовремя его остановил. Русский укоризненно почему-то помотал головой и пошел прочь, побледнев смуглой от солнца рожей.
Игрок только пожал плечами — что эти дикари понимают в лечении опасных ран! Сам-то он был уверен в пользе сала, не раз убеждался, да и камарады подтверждали.
Когда наконец захваченное судно более — менее привели в порядок, а на своем снова укрепили растяжки мачты — Роде собрал своих офицеров. Вопрос решался простой — проводить поиск дальше, или вернуться и пополнить ряды?
По очереди старшие высказывали свое мнение.
Канонир полагал, что можно и порыскать, ища добычу, но оказался в меньшинстве — остальные резонно заметили, что много раненых, которые только жрут и гадят, а проку от них нету, новый корабль — который как раз для разбоя создан, потому и называется бригантиной (итал. brigante 'бандит, пират') требует времени, чтоб научиться использовать все его плюсы в бою, это требует несколько дней и желательно в виде своего порта, на него нужен тоже офицерский состав, причем полным составом — а собравшиеся еще на таком не плавали.
Вот Ханс Дитрихсен — тот с таким парусным вооружением знаком не понаслышке.
Опять же даже жратвы на призе нет, погрузку в море можно вести, но удовольствие убогое. Тут немножко отвлекли крики за бортом — оказалось, что один из пиратов еще во время драки был сброшен в воду и теперь, убедившись, что его добивать не будут громко просил спасти заблудшую христианскую душу.
Посмеялись над дураком, который так долго думал как поступить — но конец ему бросили и на борт подняли. Как он рассчитывал выжить, болтаясь в волнах — одному ему было ведомо.
А капитан Роде велел стать на обратный курс. На следующий день подошли к Борнхольму и торжественно причалили обоими кораблями. Народ, сбежавшийся встречать, радостно поприветствовал прибыток — развлечений у островитян в крепости маловато, а тут — вона, странного вида бригантина. Такие тут считай и не видывали. Повалили моряки по сходням на причал.
А на берегу началась злобная ругань — оказалось, что к матросам подошел с предложением услуг местный зубодер, гордо щеголявший украшенной вырванными зубами шапкой, каждый зуб был аккуратно просверлен и пришит, чтоб все видели — мастер идет. Но парикмахер капитана Роде, который по долгу своей службы и сам был мастак отворять кровь и рвать больные зубы, встретил конкурента очень зло.
Понятно, лезет чужак в чужую епархию!
До драки дело не дошло — все же культурные люди, эти живодеры.
Но лай подняли оба мало не до небес. Пришлось даже квартирмейстеру вмешаться. И он, мудрый как Соломон — порешил так — на кораблях зубы рвет парикмахер, на суше — местный. Таверна же — как место дружбы и веселия — имеет статус нейтральный и там работать могут оба, а если учинят драку и непотребство — будут платить штраф, как и установлено господином комендантом крепости.
Сказал — как отрезал. Оба зубодера остались недовольны и даже вроде как составили комплот против такого решения, но открыто спорить не решились.
А вечером была попойка. Предусмотрительный Христиан выдал немного серебрушек новонабранной шпане в виде аванса, потому кутеж получился на славу, пиво и вино лилось рекой. Местные на этот разгул косились неодобрительно, но до драки дело не дошло — комендант своим солдатам строго приказал не цепляться к людям капитана, а Роде в свою очередь строго воспретил потасовки с островитянами. Естественно тогда сразу же нашлись горячие головы, которые запрет нарушили на второй же день — и их мигом посадили на ночь в холодную камеру, а поутру выпороли прежестоким образом, не делая разбора меж солдатами и матросами обеих сторон, да в придачу еще и оштрафовали каждого провинившегося на деньги. Все было сделано быстро, наглядно и четко. У начальства в этом плане была полная конкордия.
Потому такое развлечение привычное здесь было чревато.
А за столом офицеров разгорелся спор — как и бывает у подвыпивших мужчин — довольно нелепый. А именно — может ли канонир напиваться пьяным? Спорили горячо, даже слишком и когда разговор стал приобретать остроту опасную, Гриммельсбахер вовремя и умело потушил разгоравшуюся неприязнь вовремя пущенным шванком:
— Вот, говорят знающие люди, было дело при дворе Тюрингского маркграфа. Поспорили два его генерала — какой мушкетер лучше стреляет — трезвый или пьяный. Решили устроить как говорят по-ученому — экспериментус! Оба выставили по стрелку, каждый своего. Как раз над полем одинокая ворона кружит.
Будет целью!
Начали!
Один стрелок — трезвехонький. Вышел, установил мушкет, все четко и чисто — пальнул — от вороны, летавшей над полем перья полетели, но удержалась зараза в воздухе, хвост только пострадал.
А тут выходит еле-еле второй. Сам с трудом стоит, двое товарищей ему ноги переставляют. Кое как мушкет на рогульку ощупью устроил — выстрелил!
— И как? — не удержался нетерпеливый боцман.
— Ворону разнесло вдребезги! Ну, понятно, подвели пьянчугу к генералам и господин маркграф соизволил спросить: 'Любезный, как же ты так стреляешь? Ты ж мертвецки пьян! У тебя же все должно в глазах даже не двоиться, а троиться!'
