Попутный ветер

— Моя мать ведь просто защищала меня? Так? — девушка пахнула сомнением, запах одновременно горчил и отдавал сладостью, как мёд диких горных пчёл. — Она не желала мне зла? Не была просто безумной?

— Думаю, нет. И если бы у ваших родителей было больше времени, они бы нашли способ исправить содеянное, — в ее глаза было больно смотреть.

Олаф встал и убрал листки, как лишнее напоминание об однажды содеянном.

— Вы ведь не спали всю ночь? — спросила Летта.

Он не стал отвечать. По его виду и так все было понятно. Наверно, юноша выглядел сейчас ничуть не лучше своей спутницы.Может, был не таким бледным, но вымотанным до предела точно.

— Вы меня очень испугали, — признался он.

— Сейчас все хорошо, поверьте. Можете отдыхать, — произнесла девушка тихо и необычайно мелодично. — Я совсем здорова.

Что она так быстро выздоровела, Олаф очень сомневался. Но сон вдруг навалился на него. Проводник едва успел шагнуть к своему разложенному на полу тюфяку, и моментально заснул.

День шестой. Темьгород.

Юноше снился брат Омциус. Не тот, виденный накануне прощания, и врезавшийся в память: на механических ногах, с длинными волосами, стянутыми в хвост на затылке, с горящей печатью регентства на ладонях, и холодным отстранённым взглядом. Не тот, который бешено и зло кричал на Олафа-Лаферта, после того, как тот объявил прилюдно на городской площади, что не собирается занимать место, причитающееся старшему наследнику почившего отца, поэтому уходит, и формальное правление оставляет Омциусу. Не тот, который даже не вышел провожать своего братишку.

Снился тот Омциус, каким он должен был стать, если бы маленький Лаферт не ослушался и не полез плавать туда, где устроили гнездо саблезубы. Брат был сильным, высоким, умным. Он правил справедливо и честно, жил на щедрую душу, ступал по земле своими ногами и не держал обид.

Хотя, что изменилось в таком случае? Если только сейчас, в этой жизни в сердце у Омциуса вечная боль и ночь, а ноги не нуждаются в сапогах. И он умеет делать разные забавные механические штуковины из различных материалов?

Брат, конечно же, не мог не кинуться бесстрашно спасать сорванца в тот страшный момент. Но ведь все могло закончиться и по другому? Одна смутная версия будущего сменяла другую. Что поблизости оказался отряд верных солдат, и они перебили хищников до того, как те повредили ноги брата. Что саблезубы были не голодны. Что в парке при дворце вообще никогда не водилось никого опаснее кошки. Что Омциус в конце концов был единственным сыном у своего отца. Сны были разрозненными. Не связанными между собой и с реальностью. Их объединяло лишь то, что после купания в холодной воде Омциус не подхватывал даже насморка.

А в реальной жизни после трагедии ни один придворный лекарь не гарантировал, что брат выживет. Он потерял много крови. Яд с клыков саблезубов не давал ранам закрываться. Принца съедал жар. Ни одно снадобье не помогало, и лишь на краткий период облегчало боль. Лаферт мучился меньше, отделавшись лишь испугом и неглубокими порезами на руках и ногах. За его жизнь не опасались, хотя он кричал во сне и температурил.

Потом из глубин Империи пришел Чудотворный странник. Поговаривали, что он — дракон и летает по ночам. Что он кого-то настойчиво ищет по всему свету, но пока не нашел. Что он не называет никому своего имени, потому что оно древнее и непонятное. Но принцев слухи не волновали. Странник искусно отнял исковерканные саблезубами ноги. Сшил раны так, что не осталось и следа. Собственноручно приготовил нужные лекарства, растирая в порошок травы, камни, и еще непонятно что. Сначала выздоровел Лаферт, а потом и Омциус пошел на поправку. И его первые механические ноги были созданы тоже Странником. Они были удобными, не натирали кожи, не требовали новых сапог. Но, увы, старший принц теперь не имел возможности стать полноправным королем. А все из-за старого закона Империи, по которому король должен быть здоровым и цельным, согласным сам с собой и своей совестью и честью. В ином случае, гласили легенды, печать власти, наложенная на грудь, сожжет претендента на трон дотла. Мальчик ничем не выдал своих чувств, хотя собственные отнятые ноги лишали его желаемого будущего. А на чувство вины, захватившее тогда душу Лаферта — просто никто не обратил внимания. Чувство вины не нарушает целостности.

Сон перекликался с мыслями и реальными воспоминаниями Олафа, скользил из яви в возможность. Смешивался с мечтами и идеалами. Он был светлым и очищающим. Дарил отдохновение не только телу, но и душе. Настойчиво прогоняемое прошлое в нем прочно вошло в свою нишу и заполнило, наконец, пустоту.

В завершении сна Омциус спокойно увещевал братишку не делать глупостей, вернуться в родной дом. Протягивал руку, улыбаясь. Объяснял, что нельзя действовать сгоряча и не разобравшись как следует. Принцы ведь очень мало говорили о происшедшем. Лаферт считал, что занял чужое место, а у Омциуса никогда не было случая его разубедить.

Юноша проснулся с улыбкой. Потянулся в истоме. Увидеть благодушно настроенного Омциуса — вероятно, хороший знак. Брат всегда заботился о нем. Даже терзаемый обидами. Даже источающий землистый дух недовольства и разочарования.

Олафу пришло в голову устроиться в компанию ветряных перевозок проводником, когда он понял, что Омциус не отступится от своей идеи охранить младшего братишку любой ценой. Было довольно волнительно — находиться под носом, и в то же время достаточно далеко.

Еще находясь в своих личных воспоминаниях и переживаниях, юноша кинул взгляд на пустую лавку, где лежала Летта до того, как его сморил сон. Лавка была пуста. Постель прибрана. В доме никого, кроме него, не было. Летта Валенса исчезла. Пытаясь обуздать охватившее душу беспокойство, Олаф оглянулся по сторонам. Будто ощупывал внимательным взглядом все вокруг, пытался отыскать какие-то детали. Плаща девушки на перекладине не оказалось. Вещи, одолженные у Олафа, аккуратно висели на спинке стула. Узелок со шкурой недоеда и прочей мелочевкой стоял у двери. По столу рассыпались веером все сигменты до одного.

— Мракнесущий тебе навстречу! — выругался юноша невольно.

Суетливо вскочил, собрал деньги, остальное оставил в доме. Вполне вероятно, что найдется тот, кому будут нужнее и сменная одежда, и шкура. А самому Олафу в данный момент хотелось сделать что-то невозможное, и повернуть время вспять. Юноша весьма смутно представлял себе, как происходит процесс вступления в число жителей Темьгорода. Возможно, он был сродни наложению печати власти. Ведь что-то же должно удерживать темьгородцев в пределах их рекреации? Но вполне вероятно, что это мог оказаться какой-то иной ритуал.

Он не мог поверить в то, что Летта все-таки решила в одиночку довести задуманное до конца, и видимо, навеяла на него сон. Где теперь искать эту упрямицу? Впрочем, кажется, именно на этот вопрос было ответить легче всего. Главное, было не опоздать.

Юноша побежал к городским воротам. Встречный ветер больно забивал легкие, драл волосы и раздирал глаза мелким сором. Но физические неудобства казались сущей ерундой. В висках стучали невидимые часы, и каждое мгновение, утекающее в невозвратное далеко, причиняло гораздо больше страданий. Целью стало успеть! Успеть, пока Летта не стала тенью Империи, пока ей можно любить и быть любимой. Пока есть надежда. Пока. Есть. Всё...

Городская таможня была открыта. Запертые на ночь ворота теперь распахнулись, вполне привычно и неотличимо от остальных имперских городов. Стражник, не закованный в латы солдат, а немного заспанный служащий, весьма обычного облика, размеренно и придирчиво осматривал приезжих. Он проверял документы, невозмутимо копался в тюках и свертках, абсолютно не претендуя на их содержимое.

Пока Олаф бежал по дороге, две или три повозки проехали внутрь Темьгорода, еще несколько образовали перед воротами небольшую очередь. На них сидели люди весьма удивительного облика: двухголовый мужчина, прижимающий к своей груди размеренно тикающие ходики, мать, обнимающая спящего ребенка с несоразмерно длинными руками и бочкообразным телом, одноглазый гигант и восьмиухий карлик. Видимо, все приехали в Темьгород по доброй воле. Рядом с ними не наблюдалось сопровождающих магов. Приезжие тихо и обыденно переговаривались между собой и были стоически спокойны. Это противоречило картине, невольно возникающей в воображении Олафа. Он привык думать, что в Темьгород везут несчастных, неумолимо не замечая их криков, слез, и обращаясь с ними несоразмерно хуже, чем с другими имперцами.

Юноша встал в конец очереди, скрывая свое нетерпение и невольное любопытство. Можно представить, как всех этих людей достали праздные взгляды и бестактные замечания. Не хватало еще, чтобы в дверях своего оплота — а для них Темьгород, видимо, являлся неким оплотом — они почувствовали тоже, что и обычно.

Олаф опустил голову и старательно разглядывал запыленные носки своей обуви, пока ленивый страж не постучал по нему пальцем.

— Причина приезда? — поинтересовался мужчина, окидывая его жутковатым взглядом глаз без зрачка.

— Я ищу девушку, — не в силах оторваться от лица таможенника, ответил юноша. — Она прошла в эти ворота рано утром. Без багажа, возможно, спрашивала Моргера Тута, ил мэра.

— Моргер Тут и есть мэр, — усмехнулся собеседник, хлопнул юношу по плечу и вынес вердикт. — В посещении отказано.

— Как отказано? — возмутился проводник.

Но страж уже заинтересовался пристроившимся позади закутанным в лохмотья странником. Откинув тряпье, последний выставил на показ вросшего в его худосочное тело собственного близнеца. Переругиваясь с ним на какую-то бытовую тематику, странник достал документы.

— Бенедикт и Юнит? Совет оповестил о вашем прибытии, — таможенник привычно шлепнул пропускную печать прямо на протянутую ладонь прибывшего и пропустил его в ворота.

Олаф был поистине готов в данный момент отдать собственное внешнее благополучие за нечто подобное.

— А как же я? — почти взмолился он, пользуясь тем, что наступило временно затишье, и никто не поджимал его на дороге сзади.

— Причина приезда? — прозвучал вновь, будто и не заданный ранее вопрос.

Юноша скрипнул зубами. В голову, под напором холодного безразличного взгляда, ничего не приходило. В конце концов, можно было попытаться сказать правду:

— Я служащий компании ветряных перевозок. Наш клиент вошел в эти ворота. Мне необходима гарантия, что с ним все в порядке, — процедил проводник.

— В нашем городе пониженная категория опасности. В посещении отказано, — изрек таможенник, и повернулся, закрывая створки ворот, и оставляя открытой невысокую калитку, достаточную лишь для того, чтобы туда протиснулся кто-то средней комплекции и роста.

В душе Олафа взметнулось какое-то нехорошее непознаваемое чувство. Кулаки сами непроизвольно сжались. Он едва удерживал себя, чтобы не расквасить нос зануде с глазами без зрачков. Однако, подобный поступок мог привести только в тюрьму, а не к мэру.

Чтобы успокоиться, юноша оглянулся вокруг и глубоко вздохнул пару раз. Попытался представить всю ситуацию глазами таможенника. Наверное, она казалась весьма необычной: стоит молодой здоровый парень и буквально умоляет впустить его туда, откуда нет выхода. Но от скрывшегося в маленькой сторожке мужчины не пахло любопытством. Он только выполнял свою работу. И на его взгляд Олаф не стоил ни внимания, ни интереса, ни времени.

— Кто может проехать в город? — весьма сдержанно поинтересовался юноша.

Таможенник выглянул в окошко сторожки:

— Те, кого сюда направляет Совет. Либо имеющие разрешение. Опять же, Совета, — сухо и отрывисто ответил он. — Направьте петицию, если она получит должный отклик — добро пожаловать.

— До моей станции — почти шесть дней хода, — покачал головой Олаф. — Я не могу терять столько времени. Есть здесь компания ветряных перевозок?

— Зачем?

— Отправить петицию! — вновь начал терять терпение проводник.

— Ты видишь поблизости хоть один ветряк? — усмехнулся мужчина, в его запахе мелькнула нотка иронии и растворилась в небытие. — В мэрии стоит приемная арка, как и положено. Но тебе туда хода нет.

Юноша прикинул величину городской стены — преодолеть ее будет непросто. Летта же уже внутри, и достаточно давно. Наверное, проще применить физическую силу над несговорчивым таможенником? Однако, нападать первым Олаф как-то не был приучен.

— Так зачем тебе внутрь? — вторгся его в мысли голос стражника.

Мужчина вновь вышел на улицу, и стоял, облокотившись на дверной проем. Олаф подошел ближе. Между собеседниками было не более двух шагов.

— Вы так же досконально допрашивали девушку, вошедшую сюда утром?

— Ее внешность существенно отличалась от твоей.

— Мы шли вместе.

— Но она почему-то посчитала, что ты входить не должен, — стражник шагнул к юноше.

Роста в них было примерно одинаково. Они оказались друг перед другом, лицом к лицу. И их глаза вели между собой безмолвный диалог. Олаф почувствовал в запахе мужчины горьковатые оттенки неприятия.

— Вот как? — последняя фраза мужчины начала хотя бы что-то прояснять. — Вы считаете, что я ее обидел?

— Не знаю, но она очень просила тебя не впускать, — стражник ткнул пальцем в грудь юноши.

— Тогда зачем это представление, которое вы тут устроили? — Олаф покачал головой. — Могли бы сказать сразу, я бы все объяснил.

Он начал спокойно описывать все путешествие с Леттой, начиная с ее появления на станции ветряных перевозок и заканчивая этой бессонной ночью с лихорадкой и бредом. Молодому человеку хотелось показать, что им движет только жажда справедливости и дружеская симпатия. Его слова были скупы, фразы лаконичны, а вся речь не содержала оценок и эмоциональной составляющей.

Запах мужчины обогатился отеческим участием. Это как-то вселило определенную надежду. Однако таможенник все не спешил пропускать Олафа в Темьгород. И время, неумолимое время, утекало в чертоги Мракнесущего.

— А ведь она не сказала, что ты — меченный. Не знала, значит? — глаза без зрачков блеснули, палец вновь нацелился в грудь, но юноша отпрянул. — Ты не назвал мне истинной причины, ведущей тебя в Темьгород. Но на тебе еще большая ущербность, чем на всех живущих за этими стенами. Иди! — стражник посторонился, освобождая проход. — Мэрия не слишком далеко. Пройдешь сначала через площадь, потом по мосту, свернешь направо. Белое высокое здание с башней. Но если заплутаешь, язык есть, говорить умеешь.

Немного опасаясь, что мужчина может передумать, юноша нагнулся и вошел в Темьгород. В первый момент многоцветье его удивило Олафа. Запахи чужих эмоций витали здесь в воздухе, словно паутинки, влекомые теплым ветром. Люди не сновали здесь суетливо и равнодушно. Они медленно, с чувством своей значимости, отмеряли каждый свой шаг, и несли свою жизнь важно и горделиво. Никто не обращал внимания на вошедшего в калитку. Зачастую страдающие от нежелательных взглядов, жители Темьгорода сами целиком и полностью избавились от праздного любопытства и нескромного интереса.