Морана-2

— Галина Ивановна вас уже три раза спрашивала.

И не постеснялся немного проводить до дверей приемной. Первое, что заметили студентки медтехникума, это красные глаза и чуть опухший нос сидевшей за печатной машинкой Зоси Брониславовны — как будто она недавно плакала. Молча махнув девочкам, чтобы сразу проходили в кабинет Липницкой, бессменная секретарша и помощница директора интерната достала мятый платок и трубно в него высморкалась: закрывая за собой дверь, воспитанницы услышали, как она звякнула пробкой графина на своем столе... Хозяйка кабинета выглядела получше, однако тоже имела красные глаза и набрякшие под ними мешки — а еще в помещении едва ощутимо пахло спиртным. Конкретнее водкой, которую налили на треть простого граненого стакана и накрыли ломтиком ржаного хлеба, поставив затем этот натюрморт перед небольшой фотографией в самодельной деревянной рамке. На ней красивая девочка смотрела прямо в объектив фотоаппарата и улыбалась кому-то солнечной улыбкой. Хотя почему это — кому-то? Липницкой и улыбалась; а фотокарточку сделали в московском фотоателье, во время их поездки на Всесоюзный Чемпионат... Поправив ломтик хлеба, Галина Ивановна чуточку треснувшим голосом известила подруг своей любимицы Александры:

— Похоронка пришла сегодня. Вот так, девочки... Вот так.

Повозившись в открытом сейфе, женщина, у которой в черных волосах опять проявились нити седины, положила на стол коробочку, в которой алел рубиновой эмалью новенький орден Красной звезды.

— Посмертно, за проявленное мужество. В похоронке написали, что она там... Очень хорошо воевала.

Быстро переглянувшись с подругой, советская испанка решительно заявила:

— Это неправда!

Стройная блондиночка тут же подхватила:

— Саша жива!..

И уже обе девушки слитно и ясным нажимом в голосе заявили оторопевшей директрисе:

— Мы это точно знаем!!!

Моргнув, Липницкая поглядела на Марию-Соледад, затем на Анечку. Обоих девочек она знала с самых юных лет, обоими тихо гордилась, обе они были очень близки с Сашей, и... И ей так хотелось им поверить! Чувствовалось в их словах какая-то запредельная уверенность, так что, немного подумав, директриса осторожно убрала обратно в сейф государственную награду, и бланк извещения о смерти младшего лейтенанта РККА Морозовой Александры Владимировны. Так же осторожно, и даже нежно передвинула на прежнее-привычное место рамку с фотографией, мимоходом смахнув с уголка черную ленточку. Напоследок, не стесняясь взрослых воспитанниц, достала из сейфа полупустую бутылку водки и осторожно слила обратно содержимое стакана.

— Ну тогда подождем. Крепко подождем, девочки, и обязательно дождемся...

Глава 4

С приходом сентября удушливая летняя жара медленно пошла на спад, давая полям и лесам Белоруссии долгожданную передышку: растрескавшаяся земля полей понемногу начала наполнятся долгожданной влагой и прохладным ветром. Когда же в синеве небес все чаще стали проплывать перистые облака и даже небольшие тучки, то по утрам на жухлые травы начала выпадать слабая роса, а в леса вернулась зыбкая дымка утренних туманов...

Дум-дум-дум!

Всхрапнув, бывший счетовод колхоза "Чырвоная зара", а ныне политрук одноименного партизанского отряда дернулся от резких звуков и вновь замер, решив спросонья, что грубый стук в дверь ему попросту приснился.

— Алексеич, спишь? Тута до тебя пришли!

Дум-дум-дум!

Нехотя продравшись сквозь липкие тенета сна в реальность, он хрипло поинтересовался:

— Кого там черт принес!?

Тут же сбитая из толстых плах дверь пропустила внутрь знакомого колхозника... То есть бойца-партизана, доложившего, что в отряд пожаловали важные гости — которым вот прямо вынь да положь кого-нибудь из командиров. Длинно вздохнув и смачно выругавшись про себя, не спавший уже вторые сутки политрук глухо буркнул, что сейчас будет, после чего нехотя завозился на лежаке, спуская плохо гнущуюся ногу на пол.

— Чтоб вам пусто было... Ни раньше, ни позже!

Стянув с едва теплой печки-буржуйки не успевшие толком высохнуть портянки, кое-как накрутив их на ноги и натянув сапоги, разменявший шестой десяток лет мужчина выбрался из сумрака просторной землянки на свежий воздух. Огляделся, попутно накидывая на себя старенькую душегрейку из облицованной сукном овчины — и похромал к поджидающим его визитерам. Как минимум одного из десятка гостей незваных отрядный политрук знал достаточно хорошо: коллега-комиссар соседнего крупного отряда "Смерть фашистам" со сложно выговариваемой фамилией Кульмагамбетов уже заглядывал к ним несколько раз, на предмет познакомиться и договориться о взаимодействии. Пусть их "Чырвоная зара" и была невелика числом бойцов, зато в остальном было ровно как в пословице — малы, да удалы! Ибо в ночных вылазках под предводительством младлея Морозовой партизаны отряда регулярно минировали перекрестки дорог и портили рельсовое полотно, пустили под откос уже девятый железнодорожный эшелон фрицев, сожгли под сотню немецких грузовиков и автопоездов... Ну и гребли все, что только можно было найти полезного среди сгоревших и разбитых остовов техники, валяющейся на обочинах автомобильного шоссе. Часть трофеев они оставляли себе, а частью делились с соседями...

— Здравствуй, Иван Алексеевич!

При его приближении мужчина с знаками различия старшего политрука вышел вперед, и первым дружелюбно протянул руку для приветствия: пожав крепкую ладонь, Сошкин хмуро согласился, даже и не пытаясь выговорить его сложное отчество:

— И тебе не болеть, Сагадат.

Следующий гость в командирской фуражке слегка отступил от единственной девушки в их невеликом отрядце, машинально согнал складки на потрепанной форме за ремень и представился сам:

— Старший лейтенант Жанат Иманов, разведка триста седьмого кавалерийского полка. Можно просто — Евгений!

Помимо обаятельной улыбки и широких казахских скул, у этого краскома имелся на вооружении длинный немецкий штык-нож времен Первой империалистической войны, и висящая на портупее кобура-приклад с выпирающей рукояткой "Люгера-артиллерийского". Образ лихого разведчика завершала немецкая граната, торчащая из-за пояса рядом с командирской сумкой, прямой взгляд слегка раскосых глаз и подсумки с пистолетными обоймами — в общем, хоть сейчас в бой!

— Это товарищи Каплевский и Гнедин с из редакции "Красноармейской правды". Вот, решили о вас статью написать, и особо — с младшим лейтенантом Морозовой пообщаться...

Выразительно скосив глаза на свой орден Красной звезды, успевший отличиться еще в боях с японцами на Халхин-Голе старший политрук очень конкретно намекнул:

— Потому как Родина ценит своих героев! Смекаешь, Алексеич?

Очкастый репортер тут же достал из потертой сумки толстый блокнот и синий карандаш, показывая готовность немедля приступить к работе. А вот его напарник с висящим на шее фотоаппаратом в разговоре никак не участвовал: был занят, рассматривая лагерь "Чырвоной зары". Особенно растянутые на высоте пары метров куски полотнищ разнообразных советских и немецких маскировочных сетей, с разбросанными по ним там и сям сосновыми ветками, образовывающие единый сетчатый полог над невеликой лесной лощиной — кое-где в качестве дополнительных подпорок масксетей использовались молодые деревца и кустарник, верхушки коих смотрелись для любого авиаразведчика совсем юной порослью, пробившейся сквозь хвойно-травянистый ковер соснового леса. Кое-где склоны лощины прорезали темные провалы распахнутых дверей, ведущих в полуподземные казармы: имелись в склонах и едва заметные щели, за которыми скрывались бойницы-продухи землянок. В трех местах виднелись стопки свежесрезанного дерна и кучи грунта, за которыми проглядывали незаконченные щелястые срубы из тонких окоренных лесин, только недавно врытых в глинисто-песчаную землю для устройства дополнительных складов... Еще, в середине и на дальнем конце партизанской лощинки рукастые умельцы соорудили из крашеных автомобильных тентов и гнутых веток убедительные имитации скальных выходов. Под одним фальшивым булыганом устроили что-то вроде мастерской с парой слесарных верстаков, где возился с какой-то длинной железякой партизан, одетый в потертую форму вермахта — за исключением кителя, вместо которого на нем был немного великоватый гражданский пиджак. За верстаками виднелся невеликий горн с наковаленкой, и еще что-то достаточно объемное, заботливо укрытое все теми же подранными кусками автомобильных тентов.

— Смекаю. Только Морозова на охоте, и вернется завтра...

Под второй как бы каменной обманкой партизаны разместили два длинных обеденных стола с незаконченным каркасом будущего общего навеса; за ними начиналась внушительная поленница дров, частью скрытая за висящим на растяжках брезентовым пологом — вместо которого уже начали выкладывать-тянуть вверх землебитные стенки. Там же стояли три небольших стола с подвешенными над ними поварскими принадлежностями, несколько накрытых обрезками досок деревянных бочек и две основательно побитых армейских полевых кухни: — одна, немецкая, стояла на пеньках с вырванной передней осью; вторая была советской и оба колеса у нее были на месте. Зато на помятом корпусе поблескивал пяток прикрученных на болтики заплаток из кусков автомобильного железа... Еще внимание фотографа притягивала занимательная картинка закрепленных на бревенчатых стойках велосипедных рам, с отсутствующими колесами и накинутыми на задние приводные звездочки цепными передачами: на одном велосипеде сидел, спокойно курил и размеренно крутил педали пожилой партизан. Позади лесного спортсмена виднелась некая непонятная конструкция с проводками, часть которых была подключена к коротким рядкам вполне узнаваемых банок автомобильных аккумуляторов — так что общее назначение велотренажера было интуитивно-понятным. Хотя москвичу все сильнее хотелось подойти поближе и все тщательно оглядеть, или даже пощупать своими руками... Меж тем, остальные гости твердо настроились увидеть основную причину их появления:

— Какой еще охоте, Алексеич?

— Снайперской, епт!

— Что ты мне тут выдумываешь? Немчура наш лес с середины августа по новой грунтовке объезжает, за два километра от старого шоссе! И конные патрули вдоль железной дороги пустили: какая тут может быть охота?

— Ну пустили, ну объезжают: и что теперь, фашиста не бить?

— Нет, ну... Кхм, а председатель где?

— Вчерашним днем мы немецкий эшелон подорвали...

— Да уже в курсе!

— Гансики сначала санитарный поезд прислали, часов пять своих убитых-покалеченных собрали, потом до вечера вагоны растаскивали. Как только уехали, Михалыч с мужиками отправился трофеи собирать: как раз Морозова им проходы в минных полях протропила. Сейчас все наверняка на опушке отсыпаются, после ночной-то страды...

В голосе у Сошкина невольно проскользнула легкая зависть.

— Где-то ближе к ужину вернутся.

— Так что, ты один на хозяйстве остался, что ли?

— Ежели прям невтерпеж, могу проводника дать: тут недалеко, километров восемь будет — правда, все больше по буеракам и болотам.

Пошептавшись с напарником, очкастый корреспондент ловко вклинился в разговор:

— Извините, товарищи: раз такое дело, то мы пока осмотримся тут у вас? И, может, есть в наличии кто-то из бойцов, кто воевал вместе с товарищем младшим лейтенантом с самого начала войны? Мы бы тогда уже начали набирать фактаж.

— Я ж сказал: нет пока никого, будут к вечеру...

Поморщившись от простреливший голову боли (вторые сутки на ногах, чтоб его!), хромой политрук огляделся по сторонам — и подозвал маячившего невдалеке бородача лет сорока, держащего на сгибе руки трофейный карабин Маузера. Так, чтобы случись надобность, можно было разом вскинуть и стрельнуть в дорогих гостей.

— Тимофей, отведи людей в гостевую казарму, пусть отдохнут перед ужином. Потом проведи товарищей из газеты по лагерю и по округе, куда можно: пусть поглядят, как мы тут живем-воюем.

— Сделаем, дядько Иван!

Вместе с пятеркой рядовых бойцов и представителями комсомольской прессы ушел и бравый старлей Иманов — оставив с двумя политработниками молоденькую девчонку в форме ефрейтора войск связи, и небольшую кучку непонятного багажа на земле.

— Кстати, Алексеич: я ж тебе радистку привел! Давно же просили? Вот, будет теперь у вас своя связь со штабом Минской бригады, и даже с Большой землей!..

Вытянув из кармана кисет с махоркой, Сошкин слегка прищурился:

— Связь, это хорошо. А как звать-то нашу связь?

Слегка порозовев, восемнадцатилетняя радистка сделала два строевых шага вперед и бросила руку к обрезу пилотки:

— Здравия желаю товарищ политрук! Ефрейтор Юлия Асмолова прибыла для дальнейшего прохождения службы!..

Насыпая крупинки самосада на полоску бумаги, изначально бывшую частью путевого листа на немецком языке, заместитель председателя отряда задумчиво хмыкнул:

— А скажи-ка, девонька, нам рацию какую дали: так себе, или хорошую?

— "Север-два-бис" очень хорошая радиостанция, товарищ политрук!

— Ну, раз такое дело, пойдем, устрою тебя. Что тут из твоего хозяйства?

Радистка, обогнув лежащие на земле два чемоданчика и сложенный втрое переносной фотоштатив, брошенные на произвол судьбы гуляющими по лагерю корреспондентами, поправила на спине тощий вещмешок — и решительно вцепилась в две угловатые холщевых сумки. Зря: их тут же отобрало хромоногое начальство, без заметного напряга закинув обе брезентовые лямки на свое плечо: следом и товарищ старший политрук подхватил с земли еще один, и куда плотнее набитый чем-то вещевой мешок. Пройдясь немного под тенистыми полотнищами маскировки, двое мужчин и одна девушка исчезли в глубинах одного из дверных проемов — за которым обнаружилось слегка мрачное, но в целом неожиданно уютное и даже местами светлое подземелье, отстроенное из тщательно ошкуренных и пропитанных чем-то бревен. Метрах в трех от входа к потолку была прикручена небольшая автомобильная фара, от которой вглубь командирской землянки уходил собранный из отдельных кусков провод; и еще один спускался по стенке вниз, оканчиваясь автомобильным же тумблером-переключателем. По обе стороны в бревенчатые стены были врезаны по две двери, и еще одна едва виднелась в самом конце коридора. Позже Юлия узнала, что за ней была галерея с выходами в соседние казармы, так как все рукотворные подземелья были отстроены одним комплексом — рассчитанным на вполне комфортное проживание (а случись надобность, так и недолгую оборону) отряда в сто двадцать штыков. Ныне же в нем обитало всего лишь семьдесят восемь разнополых бойцов, и жилого пространства оставалось с изрядным запасом. Спасибо военным инженерам и строителям, загодя позаботившимся о нуждах простых партизан... А также партийно-хозяйственному активу колхоза "Чырвоная зара" и трем семьям особо упертых хуторян, отказавшихся весной этого года бросать налаженное хозяйство ради переезда в безопасный тыл. Вот они-то и доработали-улучшили с подачи младшего лейтенанта Морозовой типовой проект НКВД.

— Так, Юля: разместишься с нашим лейтенантом, потому как хоть ты и не командный состав, но и с поварихами тебе делать нечего — они бабы семейные...