До Полтавы добирались недолго, за пять дней, путь всем известный и накатанный. Отдохнули день в гостином доме, утром отправились в Сумы, недавно построенную крепость в Слобожанщине. Дорога еще малоосвоеная, редкие хутора, не обошлось без стычек, схватились с лихоимцами, не побоявшимися напасть на сильный отряд. Мы их побили и рассеяли, но и у нас есть раненые и убитые, мне пришлось заняться лечением пострадавших, пятерым из них помог, двое умерли, слишком серьезные ранения. Похоронили погибших, в ближайшем хуторе оставили пораненных, сами отправились дальше. В Сумах не стали задерживаться, набрали свежих продуктов и отправились к следующему городку-крепости, Рыльску, на Черниговщине. Здесь нас задержал на два дня местный воевода, сносился со своим начальством в Новгород-Северском, с неохотой отпустил. Казаков здесь не очень любят, много лиха они принесли в свое время, да и ныне иногда пошаливают.
Дальше путь прошел без подобных задержек и недоразумений, хотя местный люд косился на нас и сторонился, глядя с опаской как на разбойников, кем по сути казаки и являлись, особенно во времена смуты. Тогда именно запорожские казаки бесчинствовали больше других, сжигали города и поселения в этих краях, вырезали православных, и ратный и мирный люд, прислуживая посполитам и всяким самозванцам. Память у людей долгая, до сих пор пугают детей чубатыми извергами. Так что отношение к нам понятное, во мне зреет стыд за свой народ, к которому я сейчас себя причисляю, да и пустил я корни в нем, любимая жена, дети. Мои сотоварищи же, напротив, нисколько не расстраиваются, бравируют своей удалью перед местными. Не уступают дорогу встречным, ни конным, ни пешим, коней своих не сворачивают, а едут прямо на них. Хорошо еще, что руки не распускают, не пускают в ход свои нагайки, если кто-то замешкается перед ними, хотя чувствую, такое желание есть, только опасаются отместки, да и есаул приказал москалей не задирать.
В Москву мы прибыли в начале июня, устроились в одном постоялом дворе у Чертольских ворот недалеко от Москвы-реки. Район тихий, одноэтажные деревянные дома, нередки здесь пожары, но быстро отстраивается после них. На следующий день отправились в Малороссийский приказ вызнать судьбу кошевого, что с ним, где он. Нас принял глава приказа Салтыков Пётр Михайлович, дородный боярин лет шестидесяти, он поведал, что по указу государя Сирко отправлен в ссылку в Тобольск. На вопрос есаула, может ли государь Алексей Михайлович принять сечевое посольство с челобитной грамотой, боярин ответил, что царь не примет, дюже зол на изменника, а грамоту оставить ему, при оказии передаст государю.
На настояние нашего старшего, что товарищество поручило встретиться с сами царем и дать ему ручательство казаков, Салтыков бросил, что ни он, ни наше посольство государю не указ, возжелает встречи, тогда и примет. А год уйдет или более, того он сам не ведает и чинить докуку царю не будет. Если казацкое посольство готово все это время смиренно ждать царской милости, то так тому и быть, неволить он не будет. Всем казакам стало понятно, что Салтыков нас к царю не пустит, по своим ли интересам или велению самодержца, других влиятельных лиц. Сам, без указки есаула, навожу на боярина свое поле, приступаю к подавлению воли, через несколько несколько секунд с его лица пропадает злорадная ухмылка, возникает вначале недоумение, а затем безразличное выражение. На вопросительный взгляд есаула, обращенного на меня, показываю ему пальцем знак молчания, сам начинаю расспрос Салтыкова:
— Пётр Михайлович, кто велел не пускать нас к царю?
Негромким, без всякой эмоции, голосом отвечает: — Матвеев Артамон Сергеевич, ближний боярин, глава Посольского приказа.
— По чьему наущению?
— Левобережного гетмана Ивана Самойловича.
— Кто ведает приемом царем челобитников?
— Дьяк Тайного приказа Иван Полянский, с нашей подачи.
— Кто занимался наветом на кошевого атамана?
— Я, с дьяком и подьячими.
— Есть доводы против Сирко?
— Доносные письма Ивана Самойловича, полковника Федора Жученко, есаула Миколы Тарабанько.
— Слушайте внимательно и исполните, как будет сейчас сказано, — инструктирую Салтыкова, — мы сейчас уйдем, Вы же немедля отправитесь в Тайный приказ, встретитесь с Иваном Полянским, предложите прием царем нашего посольства. Скажете ему, что у нас есть новые вести с Запорожья, касающиеся Сирко. Дело важное, государственное. Все понятно?
На утвердительный ответ боярина добавил:
— Сделайте, как сказано и у Вас все будет хорошо. Если пойдете наперекор, то жизни у Вас и Вашей семьи не будет. Запомнили?
После нашей "беседы" спокойно вышли из приказа, есаул и другие ходоки молчали, так и доехали до постоялого двора, только в своей комнате Крыловский высказал беспокоящую его мысль:
— Да, Иван, с тобой страшно! Так ведь и каждого из нас можешь заневолить?
— Не каждого, Василий Петрович, да и это против нашего понятия. Только ворогов.
— Ясно, с тобой лучше не воевать, — подвел итог есаул, только после этих слов остальные казаки как-то расслабились и натужно засмеялись.
После, когда мы пообедали в харчевне и вернулись в свою комнату, я предупредил есаула, что сейчас собираюсь отправиться к Кремлю, вызнать насчет ближнего боярина Матвеева. На вопрос: — Зачем, — объяснил, что надо повлиять и на него, иначе может доставить нам немалые неприятности, если он заодно с врагами атамана. Крыловский задумался на минуту, потом дал добро, только велел узнавать и колдовать осторожно, нам лишние неприятности ни к чему, и кошевому не поможем, и сами попадем, как кур в ощип. Предложил еще взять охрану, но я отказался, привлечем ненужное внимание, да и мне надо одеться как москаль, чубом и усами еще не обзавелся, так что буду как все вокруг. Сходил в ближайшую лавку, взял холщовые рубаху и порты (штаны), колпак на голову и кожаные сапоги, переоделся, с праздным видом направился в сторону Кремля.
Здесь осторожно выспрашивал у посадских о боярах, но Матвеева до вечера не дождался, пришлось вернуться ни с чем. Так ходил еще два дня, уже запомнил всех важных бояр, въезжающих в Кремль на каретах, другим чинам разрешалось только верхом. На третий день наконец появился нужный мне боярин, дождался выезда обратно, проводил его до усадьбы в Китай-городе. Этой же ночью осторожно прокрался к хоромам Матвеева, обошел вокруг, прощупывая ауры обитателей. На первом этаже, подклетье, размещаются подсобные помещения и прислуга, на втором, горнице — жилые комнаты для боярина и его домочадцев. Нашел в угловой комнате знакомую еще со дня ауру хозяина, стал "ворожить", накладывая подчинение. Заставил его встать, пройтись по комнате, снова лечь и забыть о происшедшем. Все, я его привязал к себе, днем можно с ним спокойно встретиться, обсудить наше сотрудничество, такой влиятельный вельможа нам будет полезен.
Утром после завтрака поехал на Яшке в Китай-город, постучал в ворота усадьбы Матвеева, через дворового холопа передал просьбу боярину принять меня по важному делу. Тот еще оглядел меня с сомнением, в праздной одежде, неизвестно от кого, стоит ли беспокоить барина, но после моего волевого давления поспешил с докладом. Минут через десять вернулся, пригласил пройти, крикнул мальчишке, крутившемуся в глубине двора, тот принял у меня коня и повел в конюшню, сам же проводил меня в хоромы. В передней палате в кресле восседал строгий на вид лет около пятидесяти боярин в горничной рубашке из шелка, в таких же портах, сверху домашний суконный кафтан, на голове мягкая тафья. Войдя в комнату, я снял с головы колпак, поклонился в пояс, пожелал здоровья, а после представился:
— Казак Запорожской Сечи Иван Свирьков, — после, увидев его удивленный взгляд, продолжил, — прибыл с посольством казацкого товарищества к государю Алексею Михайловичу.
— И какое же важное дело у казацкого посольства ко мне, а не к Малороссийскому приказу? — с некоторым раздражением вопросил Матвеев.
— По известному Вам, боярин, кошевому атаману Сирко Ивану Дмитриевичу. Его по навету захватил в полон полковник Федор Жученко, отправил в Москву на суд к государю.
— Мне ведомо о том. И что вы хотите от меня?
— Принять наше посольство, боярин, выслушать просьбу товарищества. Сечь волнуется за своего атамана, готова дать за него поруку.
— Поруку, говоришь. А ведомо ли Сечи, что Сирко потворствовал разбойнику Разину в мятеже, привечал его людишек, да и сейчас у вас немало ворогов, которых ваш атаман приютил, отказываясь выдать державным властям? К тому же строит козни с Посполитою вместе с Правобережным гетманом Дорошенко, противоречит своему гетману, Ивану Самойловичу, верному клятве нашему государю?
Мягким влиянием снимаю его раздражение, спокойным голосом отвечаю на справедливые по сути обвинения:
— Нам ведомо, боярин, о сих наветах, но в них правда замешана с кривдой. Нет измены у Сирко нашему государю, он не идет против Московской державы. Есть шатания и распри между казацкими старшинами, с гетманом Самойловичем, в этом вся правда. Просим выслушать наше посольство, оно обскажет, как же на самом деле обстоит у нас в Сечи.
В завершении усиливаю нажим на эмоциональное поле боярина, чувство доверия к моим словам, говорю:
— Казаки Сечи верны Московскому государству, своим собратьям и единоверцам, только с ним видим свое будущее. Можно ли надеяться на прием Вами нашего посольства?
Через долгую минуту, видно, как в боярине борются противоречивые мысли, все же он ответил согласием:
— Хорошо, приходите в приказ на следующей неделе, точнее узнаете у дьяка.
Поклонился Матвееву, поблагодарил за добрые слова, уходя, закрепил в нем установку доверия и благорасположения к нам. По возвращении к себе рассказал есаулу о происшедшем за эти дни, начиная с поиска боярина и до последних его слов. Крыловский стал выспрашивать во всех подробностях нашу встречу, что говорили, как он отнеся к посольству, к самому кошевому. После выяснения всех деталей отпустил меня, по-видимому, будет с казаками думать, о чем говорить в важной встрече с Матвеевым, как себя вести. Насколько нам стало известно, боярин имеет огромное влияние на царя, по многим вопросам тот советуется со своим ближником, заручиться поддержкой такой значительной особы стоит половины успеха нашему посольству.
Через день получили грамоту от Салтыкова, он в тот же день после нашего визита встретился с дьяком Тайного приказа Иваном Полянским, сумел убедить в важности приема царем казацкого посольства. Сегодня узнал от дьяка и сразу же отправил нам весть, что прием назначен в Кремле через две недели, в этот день царь принимает иноземные посольства, заодно и нас. По существу я свою задачу выполнил, теперь дело за нашими старшими казаками, но есаул все же призвал меня на обсуждение предстоящих встреч как с ближним боярином, так и самим царем. Оговаривали каждое слово, доводы, которыми можно убедить в невиновности нашего кошевого или хотя бы умалить его вину, свои предложения о поруке товарищества. Задача трудная, наш атаман далеко не безгрешный, но лучшего у нас нет, так что вызволять Сирко надо непременно. У меня самого к кошевому только добрые чувства, благодарность за заботу и внимание ко мне, несмотря на его метания с выбором союзника и интриги.
Глава 9
Матвеев принял нас в Посольской избе рядом с Архангельским собором Кремля, в Передней палате, отделанной красным шелком и росписью. Заявились мы всем посольством, есаул впереди, мы за ним, после здравицы и представления Крыловский приступил к своей речи. Вел ее он гладко, не сбиваясь с мысли, о верности запорожского казачества царю и Московской державе, заслугах Сирко в сражениях с османами и татарами, об отношениях с гетманами и генеральной старшиной, лживости наветов, заверил, что все товарищество готово поручиться за своего кошевого перед государем. Речь мы сочиняли весь день, после не раз поправляли, и, по-видимому, старались не напрасно. Боярин слушал есаула внимательно, не перебивал, после, кода наш голова закончил, стал выспрашивать о связях Сирко с правобережным гетманом Дорошанко, сношениях с Речью Посполитою, тяжбах кошевого с Самойловичем и старшинами.
Расспросил о наших походах к османам, взятии и разрушении татарской крепости Газы-Кермен. Пояснил, что из-за этих набегов османский падишах Мехмед IV обратился к царю с требованием прекратить бесчинства казаков, наказать виновных и взыскать ущерб. На что государь дал ответ, меры он примет, но казаки народ разбойный, государево слово нарушают самочинно, поручиться за них не может. Лукаво усмехнувшись, Матвеев все же указал нам воздержаться пока от походов, но порох держать сухим, война с османами уже на пороге. Они уже вступили на Правобережную Малороссию, взяли Каменец-Подольский, подходят к нашим рубежам, Днепру и Киеву. Король Речи Михаил Вишневецкий уже обратился за помощью к соседним государям, к Алексею Михайловичу тоже. Коронный гетман Ян Собеский прямо попросил отправить Сирко в Запорожье поднимать Сечь на войну с османами.
Из пояснений боярина нам стало понятно, что складывающаяся ситуация на руку нам, царь уже колеблется, как быть с нашим кошевым. В завершении встречи Матвеев заверил, что примет решение и выразит свое мнение государю, если на то будет повеление. Крыловский сказал ему о приеме царем нашего посольства на следующей неделе, боярин же ответствовал, о том ему известно, препятствий чинить нам не будет. Последние слова особенно ободрили нас, он почти прямо заявил, что на нашей стороне. Оставшуюся до приема неделю провели не праздно, есаул и старшие казаки наведались в Пушкарский и Казенный приказы, по просьбе войсковой канцелярии хлопотали об отправке припасов и жалования в Сечь. Я же, пользуясь оказией, исходил Москву, с любопытством разглядывая почти незнакомый город, сравнивал с прежним из своей памяти и не находил ничего общего, если не считать Кремль и еще нескольких строений.
На прием к царю отправились есаул и еще два казака, остальных не допустили, мы остались ждать с нетерпением в своей комнате, никуда не уходили. Приехали они после обеда, довольные приемом, царь их выслушал, задал несколько вопросов, говорил при этом спокойно и без гнева к осужденному, неспроста прозывают его Тишайшим. Мы с интересом и любопытством расспрашивали об увиденном и услышанном ими в царских покоях, наши послы обстоятельно отвечали на наши вопросы. Прием проходил в главной палате Кремля — Грановитой, вместе с нашими были послы еще пяти государств, среди них Речи Посполитою и Османской империи. Ожидали в Святых сенях, по приглашению подъячих проходили в Большую палату.
Наше посольство приняли последним, после османов, в огромной палате с красочными фресками на сводах и стенах восседал на троне государь Алексей Михайлович в украшенном жемчугом и драгоценными каменьями шелковом кафтане и шапке Мономаха, на ногах бархатные чоботы, также с каменьями и золотым шитьем. Справа возле трона стоял Матвеев, о чем-то негромко говоря царю. Казаки поклонились царю в ноги, после дозволения государя есаул передал ему через посольского подъячего челобитную грамоту, а потом высказал наше ходотайство, во многом повторяющее речь у Матвеева, с небольшими отличиями. Царь принял его благодушно, по-видимому, уже оговорил со своим ближником, после объявил, что ответ свой он даст на следующей неделе, узнаем о нем в Малороссийском приказе. На том прием завершил, казаки, отдав царю должное почтение, немедля покинули покои.
