Беглецы. Новая реальность

Пока в Париже Карл Лысый борется с непокорными вассалами, а в Англии викинги-'великая языческая армия' сеют смерть и разрушение, , в Константинополе, жизнь подчинена иному, непостижимому для западного варвара ритму. Ритму сверхдержавы.

Историки назовут IX век эпохой 'Македонского ренессанса' — временем военной и культурной консолидации после иконоборческих смут. Но для современников это просто время существования единственного в мире цивилизованного государства.

Представьте Европу как архипелаг убогих деревень, разрозненных монастырей и деревянных крепостей, затерянных в лесах и разделенных бесконечными междоусобицами. А теперь представьте мегаполис с полумиллионным населением, канализацией, общественными банями, бесплатными больницами, уличным освещением и системой государственного призрения. Это — Константинополь.

Город защищен фантастическим инженерным сооружением — тройной линией Феодосиевых стен. Они не просто высоки. Они — математически просчитанный смертельной ловушкой, где, каждая башня, каждый ярус бойниц имеют собственное предназначение. Западный путешественник, впервые увидев их, запишет в дневнике: 'Это стены, построенные циклопами или демонами, но не людьми'.

Империя живет по Кодексу Юстиниана — отточенной за века системе римского права. Здесь есть четкое разделение между частным и публичным правом, работает разветвленный бюрократический аппарат — от чиновника в столичной префектуре до сборщика налогов в феме (военно-административном округе) Каппадокии. Государство здесь — не личная собственность короля-воина, а сложный, самовоспроизводящийся механизм.

Византийский император Василий I, основатель Македонской династии, — блестящий тактик. Но его главное оружие — не меч, а дипломатическая канцелярия и казна. Пока франкские короли бросают рыцарей в лобовые атаки, ромеи действуют иначе. Они платят золотом болгарскому хану, чтобы он ударил в тыл арабам. Они отправляют миссионеров к славянам-моравам, предлагая им не только веру, но и политическое покровительство. Они мастерски стравливают друг с другом арабских эмиров.

Как точно заметил историк Джон Хэлдон, византийцы 'проливали чернила, а не кровь'. Цель — не бездумное завоевание, а стабильность. Империя почти никогда не воюет за пределами бывших римских границ. Для ромеев это не агрессия, а восстановление исторической справедливости, 'освободительные войны'. Когда же приходится сражаться, в ход идет технологическое чудо, психологическое оружие — 'греческий огонь'. Секретная горючая смесь, выбрасываемая через сифоны на вражеские корабли, горит даже на воде. Для врага это выглядит как божественная кара, магия. В сочетании с железной дисциплиной фаланг и маневрами кавалерии это делает византийскую армию не просто сильной, а не имеющей себе равных в раннем средневековье.

Пока в Европе натуральный обмен и кризис городской жизни, в Византии бурлит денежная экономика. Золотая номисма (солид) — эталон стабильности, 'доллар раннего Средневековья'. Государство — крупнейший работодатель, землевладелец и регулятор. В мастерских Константинополя производят уникальный товар — шелк, охраняемый как государственная тайна. Пурпурные ткани, перегородчатые эмали, изделия из слоновой кости — это не просто предметы роскоши. Это инструменты престижа, которые отправляют в качестве дипломатических даров вождям варваров, чтобы поразить воображение и привязать к империи.

Самое мощное оружие Византии — не огонь, а идея. Идея богоизбранности, преемственности от Рима и культурного превосходства. В 863 году по просьбе моравского князя Ростислава в Великую Моравию прибывают два византийских миссионера — братья Константин (в монашестве Кирилл) и Мефодий. Они приносят с собой не только новую веру, но и новую письменность — глаголицу, специально созданную для славянских языков. Это стратегический ход: приобщая к своей культурной орбите, Византия приобретает не подданных, а духовных союзников.

Византийская империя IX века — это парадокс. Это место жестоких дворцовых переворотов, где императора могут ослепить или зарезать его приближенные. Здесь церковь обладает колоссальной властью, соперничающей с императорской. Здесь есть рабы и нищие. Но для темной, раздробленной, неграмотной Европы она остается единственным живым мостом в блестящий мир античности, образцом порядка, богатства и сакральной власти.

Когда, на столетие позже, послы киевского князя Владимира в 987 году войдут в Святую Софию, они не смогут понять богослужения. Но они будут потрясены до глубины души: 'Мы не знали, на небе мы или на земле... Ибо нет на земле такого зрелища и красоты такой'. Это и был главный капитал Византии — способность делать свою мощь и веру зримыми, осязаемыми, ослепительными.

Глава 7

Пленники-ятвяги, упираясь ногами в банки, гребли, низко склонив головы. Весла с плеском разрывали блестевшую под полуденным солнцем, словно стеклянную, воду. Воздух вырывался из их легких короткими, парящими клубами — запоздавшая осень уже дышала пронзительной прохладой. Ночной мороз сковал льдом лужи, но до ледостава на Днепре было еще далеко.

Мастерградский берег, крутой, поросший пожухлым лесом яр, медленно приближался. Вдоль воды тянулся потемневший от осенних дождей причал, длинный, что называется 'на вырост'. Деревянный настил, навесы над стопками товаров, свертки канатов и правильные квадраты штабелей пиленого леса. У стенки, покачивалась на зеленоватой, просвечивающей холодной синевой волне большая парусная ладья. Высокий, круто загнутый нос-гусь смотрел в сторону Смоленска, а на мачте повис собранный в плотную трубку парус, серый, как пепел от степного костра. К кораблю с грузом, а от него порожние, шустро сновали грузчики-аборигены.

На набережной же гомонила толпа: чуть ли не половина Мастерграда. Благо день — выходной, а о своем приближении разведчики заранее известили по рации. Женщины вырядились словно на праздник в причудливой смеси сшитых уже в Мастерграде нарядов, похожих на местную одежду и платьев из покинутого будущего. Многие держали за руки принаряженных детей.

Егор ощутил, как с плеч сползает невидимая тяжесть походных недель. Они дома. Он дома. Его взгляд скользнул по знакомым лицам на причале и легко нашел отца в любимой потертой кожаной куртке еще из двадцать первого века — и мать, бессознательно теребившую край старенького осеннего пальто. Рядом Чепанов рассматривал в бинокль катер. И в эту картину возвращения, ясную и долгожданную, вдруг вонзилась острая, холодная мысль.

'Интересно, что скажут родители, когда узнают о Бажене?' — с внезапной и резкой дерзостью подумал он. И, словно готовясь к немедленному бою, внутренне набычился: 'Если будут против — уйду из семьи! Точно уйду. Спецназовцы для города на вес золота. Не пропадем!'

— Зайчишка... — прошептал кто-то за спиной.

На берег, отрешившись от всего вокруг, смотрел Ушаков — строгий и требовательный командир, полковник полиции, чья служебная принципиальность заработала ему среди подчиненных мрачное прозвище 'СС'. Он стоял, слегка вобрав голову в плечи, как человек, у которого раскалывается голова, и от этого его обычно жесткое лицо казалось еще более усталым и замкнутым. Но сейчас, вглядываясь в толпу, он словно забыл о боли. Напряжение смягчилось, растворилось, а в уголках глаз собрались лучики, и все его существо выражало такую беззащитную нежность, что Егор на миг остолбенел.

Взгляд полковника, остекленевший от боли минуту назад, был теперь прикован к одной точке в гуще толпы, где мелькали цветные платки и смеялись дети.

'Наверное, жену увидел' — подумал Егор.

Нос катера с мягким, усталым скрипом ткнулся в потемневшие, скользкие от влаги бревна причала.

Первыми на бревенчатый настил вывели пленных ятвягов. В толпе прошел гул холодного любопытства. Следом сошли Дражко и Чедраг, быстро отошли в сторону, их взгляды оценивающе скользнули по новым укреплениям — привычка бывших наемников.

И тут Егор увидел, как Ушаков, словно вспомнив о долге, резко выпрямился. Его лицо вновь стало привычно-командирским, каменным. Первым на берег спрыгнул именно он. Шагнул постаревшей грузной походкой и вдруг, словно подрубленное дерево, рухнул на новые доски. Звук падения был сухим и страшным.

Сдавленный, единый выдох ужаса толпы на миг заглушил даже шум прибоя. Люди разом подавились вперед, сомкнув вокруг Ушакова плотное кольцо. Толкались локтями, вытягивали шеи, перешептывались, а дети, которых только что держали за руки, притихли, широко раскрыв испуганные глаза.

— Расступитесь! Дышать дайте! Не мешайте!

Резкий, как хлопок, голос рассек толпу.

Люди попятились, образовав узкий проход. К Ушакову пробиралась, расталкивая зазевавшихся локтями, главный медик города — Пастухова. Лицо ее, обычно спокойное, было напряжено.

Ушаков лежал недвижимо. Его огромное, казавшееся таким несокрушимым тело выглядело вдруг странно маленьким и уязвимым на широких досках причала. Рука, сжатая в кулак еще в момент падения, медленно разжалась, пальцы безвольно распластались. Дыхания почти не было видно.

Егор сглотнул ком. Железный Ушаков сломался не в бою, а у порога дома, где пахло хлебом и безопасностью.

Медик опустилась на колени на доски, не глядя, смахнула с шеи полковника отскочивший воротник куртки. Пальцы легли на сонную артерию, затем отыскали пульс на запястье. Взгляд врача, скользнув по неестественно бледному лицу и полуприкрытым векам, стал острым и безжалостным, как скальпель.

— Так, мужики! Хватит глазеть! — ее голос сорвался на крик. — Помогите — его нужно срочно в больницу! Носилки или щит, что есть! Живо!

Шатер для Бажены поставили на краю площади, неподалеку от невзрачного домика Совета Мастерграда, в стороне от главных дорог. Чепанов распорядился обставить жилище спасительницы мастерградских разведчиков со всем возможным комфортом: пока ее воины натягивали на столбы плотный брезент цвета пожухлой травы, двое юношей-мастерградцев привезли на телеге походную кровать, грубый, но добротный стол, два складных стула и даже небольшую печку-буржуйку с жестяной трубой, выведенной в полог. Пол застелили плотными домоткаными половиками. Получилось не роскошно, но удивительно уютно — островок тепла и порядка посреди осеннего ветра.

Бажена зашла внутрь, и с плеч будто свалилась невидимая тяжесть долгой дороги. Она сняла плащ, от которого пахло дымом костров и речной сыростью, и повесила на деревянную стойку, разулась. Только теперь позволила себе устало вздохнуть. За стенкой шатра слышались голоса, смех детей, лай собак — звуки мирной, кипучей и таинственной жизни. Пахло дымом, хлебом и свободой, а не страхом и тлением.

Она подошла к буржуйке и протянула к теплу тонкие пальцы. Потрескивали щепки, сгорая в огне, почти заглушая гомон чужого и странного города попаданцев.

В памяти всплыло изрезанное морщинами лицо волхва Деяна. Его наставление:

— Вот только добро это для славянского языка или зло, я не ведаю. Надлежит тебе сходить к ним, посмотреть, чьи они посланцы Рода или Чернобога? Кроме зря может это не исполнится, ибо беда им грозит великая. Враг уже точит мечи харлужные, но сказано было, что дева младая, искусная в учености тайной пособит им. Долго мы искали, кто это и выходит, что ты это. Вот тебе урок прощальный от учителя твоего: от Рода они — помоги, а ежели от Чернобога — погуби!

Девушка зябко поежилась от воспоминания.

Погуби.

Она закрыла глаза, и перед внутренним взором встало другое лицо. Усталое, озаренное внутренним упрямством, с глазами цвета днепровской воды в ненастье. Егор. Его смех. Его растерянность и ярость рядом с умирающим командиром.

Как же его погубить? — мысль прозвучала тихо и ужасно ясно.

Бажена открыла глаза и уставилась на прыгающие за решеткой буржуйки язычки пламени. Они освещали не только половики, но и бездну внутри нее.

А что, если они — и от Рода, и не от него? Что, если они — сами по себе? Иное семя, упавшее в нашу землю? Эта мысль была еретической. Удобной. Предательской по отношению к долгу.

Она сжала виски пальцами. Голова раскалывалась. Долг велел наблюдать, выявлять слабость, искать корень зла. Сердце... сердце тянулось к теплу этого очага, к доверию в его глазах, к надежде.

Что же делать? — беззвучно прошептали ее губы.

Пока не знала. Позволила себе эту минуту слабости — просто стоять, грея руки у огня, прислушиваясь к битве двух правд в своей душе. Одна была холодной и ясной, как сталь. Другая — теплой и непонятной, как этот странный город.

Прошло несколько часов. В обед постучали. На пороге стоял Егор, без оружия, в чистой, но простой одежде. Он выглядел собранным, но в глазах его плавала тень, которой не было утром на причале.

— Бажена, не хочешь прогуляться по нашему городу? — он запнулся, — Конечно, если ты не устала.

— Клепсидра? — Бажена широко раскрыла глаза, в которых вспыхнул неподдельный интерес любопытной и умной девушки. — Вот какая диковинка... — Она лишь кивнула, но в ту же секунду пообещала себе, что обязательно разберется, как эта штука действует.

— Отчего же не погулять? Погулять завсегда можно!

Девушка набросила на плечи плащ и первой вышла из палатки, полная любопытства.

Они неторопливо двигались по прямой улице, устланной гладким деревом, с аккуратными канавками по бокам — Егор объяснил, что это для излишков воды. По сторонам ладные срубы-пятистенки с высокими крышами. Здесь все дышала чудом и ладом. И везде — невиданная чистота! Мастерград ни капли не походил на привычные Бажене грады и веси славянские.

Откуда-то издалека доносился звон металла. Кузня, — догадалась Бажена.

Вдруг ее насторожил непонятный гудящий звук: 'Жжжжж'. Она оглянулась. Их стремительно нагоняла самобеглая повозка. Девушка видела их раньше, но чужими глазами, а тут — своими! Испуганно охнув, она инстинктивно схватила парня за руку и прижалась.

— Не бойся, не бойся, — горячее мужское дыхание защекотала ухо под тонким убрусом (платок из полотна, украшенного вышивкой). Бажена мужественно выстояла пока испускавшая вонючий дух повозка не скроется из виду и, только тогда они снова пошли дальше.

А потом они завернули за поворот и тонкие брови девушки поползли к небу в немом изумлении. Чудо-чудное — двухэтажные хоромины! Словно один дом поставили на другой, и живут там люди под самыми облаками. Такие она только в Смоленске видела, но эти куда ладнее и стройнее!

— Красивый град у вас! — вырвалось у Бажены с искренним восхищением.

— Обыкновенный, — пожал плечами Егор, — Ты еще наши города из будущего не видела, жаль.