Князь Барбашин 4

А вот к подобному предложению граф оказался не готов. В иной истории он согласился на предложение и был изгнан из Выборга превентивным ударом Густава Вазы, окончив свои дни на мокрых полях Фюна, оставив выгодную позицию и бросившись в атаку на армию Ранцау. Однако в этот раз ситуация ещё не созрела для подобного предательства. Хой был не только зятем, но и самым доверенным другом шведского короля, и, взяв время на обдумывание, немедленно отписал своему сюзерену о сделанном предложении.

Но ещё до того, как король дал ответ, Финляндия сама сделала выбор за графа...

Здесь, на скудных северных землях не было условий для создания крупных хозяйств с большими пахотными полями и с массовым использованием барщинного труда крестьян; здесь возможна была лишь рента продуктами и могли создаваться только небольшие и относительно немногочисленные частновладельческие имения. И пока земли эти были под Новгородом, никто финских крестьян не трогал, позволяя им жить своей жизнью. Однако всё изменилось с приходом шведов. Завоевав Финляндию силой оружия, они стали вводить в ней и свои порядки. Поначалу финнов спасало то, что дворян в Швеции было мало, но время шло, и местное население постепенно всё больше подпало под гнёт Шведского государства. Конечно, основная часть дворянских усадьб и королевских имений была сосредоточена в наиболее населённой юго-западной части страны, вблизи морского побережья, но и другие территории не были брошены на произвол судьбы. Проживавшие там крестьяне попадали в зависимость уже от самого государства.

Новый век принёс новые проблемы и потребовал новых правил. Финские землевладельцы (и не только шведского происхождения), чтобы получать больше, стали постепенно усиливать эксплуатацию своих земель. А большая отдалённость от королевской администрации облегчала возможности законными и незаконными способами обирать крестьян, а также присваивать себе часть доходов, которые должно было получать само государство.

Казалось бы, живи и радуйся. Но не всё было так радужно. Вот уже несколько лет шведская метрополия содрогалась от бесконечных войн и восстаний. И всё бы ничего, но откуда бедному шведскому королю брать себе деньги на новых воинов? Наёмники-то стоили дорого. А ничего, кроме Финляндии, за спиной у монарха не было. Церковное имущество, конечно, слегка сняло напряжение с казной, но надолго этого явно не хватит. Так что пришлось Стокгольму срочно увеличивать количество собираемых с заморской территории налогов. И забирать горячих финских парней в армию, благо стоили они куда дешевле, чем те же немцы, пополняя тем самым обескровленные королевские роты. С каждым годом всё больше и больше батраков уходило в армию, отчего количество необработанной пашни только росло и росло. А оттого стали сокращаться и доходы владельцев поместий, которые попытались переложить бремя тягла на тех, кто остался. Но пружину нельзя сжимать до бесконечности.

Всё началось в Саволаксе, где местные жители отказались платить повышенный сбор на содержание воинов. То волнение властям удалось унять, а на крестьян был наложен штраф в триста талеров. Вот только внять первым звоночкам и попытаться оценить сложившуюся ситуацию оказалось некому. И когда в очередной деревне местный крестьянин Илко стал агитировать односельчан уплачивать только продуктовый налог и не выполнять другие повинности, власти не нашли ничего лучше, как послать туда вооружённый отряд. На их беду, отряд состоял из наёмников с германских земель и Ливонии, так что, задавив бунт в зародыше, парни решили немного поживиться за счёт бунтовщиков и просто отняли заготовленное на зиму крестьянское сено в качестве компенсации. Но подобный беспредел как раз и стал той каплей, что переполнил чашу народного терпения. На отряд, беззаботно возвращавшийся в Выборг, из засады навалилось до двух сотен крестьян, вооружённых дубинами, самодельными копьями и охотничьими луками. Схваченный и сопровождаемый для суда Илко был освобождён, а те из наёмников, кто не погиб, были пленены и подверглись изощрённым издевательствам. А кроме того у них отобрали все деньги и продовольствие, а большая часть их лошадей пошла в крестьянский котёл.

Так началось большое финское восстание, которым моментально попытались воспользоваться враги Густава Вазы. Откуда среди крестьянской массы поползли слухи про доброго короля Нильса установить так никогда и не удалось, однако уже вскоре вся южная Финляндия обсуждала условия якобы предложенные им финскому народу. А потом и сам Нильс внезапно объявился в Финляндии, каким-то образом сумев проскочить через шведскую блокаду.

Разумеется, и в Стокгольме, и в Выборге этот побег списали на помощь ганзейцев, после чего Густав Ваза посчитал себя полностью свободным от обещаний, данных им Любеку. Большинство представителей города, что действовали в Швеции и не успели сбежать, были арестованы, а собранные на выплату долгов деньги конфискованы и пущены на королевские нужды. Граф Хойя, конечно, не был столь радикален, но всё же на этот раз он остался верен королю. Хармен Исраэль был им отпущен, но лишь для того, чтобы донести совету, что шведский король — это не безвольная игрушка в руках торговцев. И Ганза на этот раз глубоко просчиталась в своих задумках. А затем, собрав вокруг себя верных ливонцев и отряды наёмников, отправился подавлять восставших...

* * *

*

Однако спустив всех собак на Любек, Густав Ваза и граф Хойя были абсолютно неправы. Да, в среде любекских управленцев действительно созрела идея сменить ставшего через чур самостоятельным шведского монарха, но вот к одиссее Нильса Стуре Любек никакого отношения не имел. Для него это было столь же неожиданно, как и для самого Вазы. Но вот последствия оказались куда внушительнее.

Надо сказать, что дела у Ганзы в последнее время шли не очень. Её стремление к сохранению своей торговой монополии и привилегий за границей все чаще наталкивалось на противодействие местных властей и купечества, поскольку те не желали больше допускать, чтобы вся торговля их страны находилась в чужих руках, что исключало всякую возможность конкуренции и дополнительных поборов в виде повышения ввозных пошлин, отмены которых Ганза добивалась прежде всего. И, разумеется, под любым предлогом страны стремились уменьшить привилегии, предоставленные Ганзе в былые годы.

Конечно, государства и раньше имели возможность создать таможенные заставы против портовых городов, но тогда они оказывались бы совершенно отрезанными от морских сообщений. Теперь же Ганза уже не была тем единственным перевозчиком, что мог диктовать любые условия. Голландцы и русские отняли у них это право, на деле доказав, что времена монополий в морской торговле миновали. Однако руководители Ганзы упорно не признавали признаков новых времён и крепко держались тех целей и средств, которые они унаследовали от своих предков.

А между тем даже интересы самих портовых городов, разбросанных на протяжении более двух тысяч километров, все более и более расходились в связи с открытием новых торговых путей, и частные интересы каждого отдельного города приобретали для него куда более преобладающее значение в политике, чем общеганзейские. В результате союз начал медленно распадаться, от него то и дело откалывались город за городом и к тридцатым годам шестнадцатого века Любек по факту остался главенствовать только над Венденскими городами. При этом даже такой верный в прошлом союзник, как Штральзунд, теперь предпочитал оставаться нейтральным в случае возникновения осложнений между Ганзой и кем-либо ещё.

Но хуже того, на неудачи во внешней политике последних лет наложились и внутренние неурядицы. Ганзейский союз был задуман и создан в угоду крупных оптовых торговцев. Пожелания мелких и средних купцов, связи которых ограничивались только городами Германии, а то и близлежащей округой, учитывались лишь при вступлении ими в гильдии. А вот всякой мелочи, наподобие розничных торговцев, которые предлагали свои товары на улицах, так же, как и ремесленникам, изготавливавшим столь необходимые для жизни и торговли вещи, со времён Генриха Льва участвовать в городском управлении не позволялось. В результате основная масса населения была отстранена от какого-либо реального участия в жизни города и союза, что лишь порождало неудовольствие и волнение в среде городских плебеев. А с началом Реформации, борьба эта только усилилась, приняв ко всему прочему и религиозную форму.

После волнений 1528 года и вопреки недавнему решению своих же старейшин сохранять верность совету, в начале февраля к мэрии Любека явилась толпа ремесленников, требовавших возвращения проповедников, отстранённых от должности за антикатолические выступления. К лету обстановка в городе обострилась настолько, что в совете даже обсуждался вопрос о применении смертной казни к наиболее ревностным сторонникам реформации. Но пойти на подобный шаг патриции не решились. Сказалось ухудшение финансового положения Любека: долги не были покрыты, а срок взимания чрезвычайного налога истёк. Срочно были необходимы новые подати, но горожане, почувствовавшие свою силу, решили воспользоваться случаем, чтобы добиваться осуществления своих насущих требований.

Не найдя выхода из финансовых затруднений, городской совет пригласил в конце августа наиболее крупных представителей купечества и ремесленников, и представил им законопроект о новых налогах, вызванных турецким сбором, наложенным на всю империю. Однако по настоянию горожан его рассмотрение было отложено, а вместо делегатов был избран "комитет 48-ми", половина которого состояла из мастеров, а половина из торговцев, который потребовал от мэрии отчёта о наиболее значительных расходах, произведённых за последнее время, а также больших прав и свобод в вероисповедании. Но если в иной истории совет смог смягчить ситуацию, то в этот раз всё сложилось по-иному. Просто в прошлый раз горожанам не хватило боевого, энергичного руководства, сейчас же такое руководство у них имелось.

Молодой и амбициозный купец Юрген Вулленверер прибыл в столицу Ганзейского союза из Гамбурга в 1525 году. И в том же году женился на вдове любекского купца Элизабет Пейн, происходившей из патрицианской семьи Гревераде. Что позволило ему завести весьма обширные и полезные знакомства.

Но не только он приглядывался к людям. Кое-кто внимательно приглядывался и к нему. Получив указание из Москвы, пекарь-резидент стал наводить мосты к новому объекту, и стараться всячески потакать его политическим амбициям. Так что в этот раз Вулленверер не стал ждать лишнюю пару лет. Будучи хорошим оратором, он сплотил вокруг себя сторонников реформ и оперевшись на бурлящие низы, уже в 1529 году потребовал от городского совета самых решительных действий. Отпетлять у советников не получилось, так что им на два года раньше пришлось уступить давлению со стороны общины. И на два года раньше двое из четырёх бургомистров тайно покинули город и отправились ко двору императора Карла V, чтобы просить его помощи против сил Реформации, захвативших Любек.

Тем временем Вулленверер и его сторонники занялись реквизицией церковного имущества, что позволило им быстро наполнить городскую казну и отыскать средства на продолжение войны с узурпатором. Чуть позже, на фоне всеобщего ликования, Юрген легко выиграл выборы и уже в марте 1530 года стал бургомистром Любека, после чего взял в свои руки проблему голландской конкуренции и принялся изгонять голландцев из Балтийского моря пиратскими походами. И хоть кроме голландцев любекскому стапельному праву угрожали ещё и русские, но большинство в совете выступило против войны на три стороны. Выбирая же между голландцами и русскими (возившими по большей части свои товары), первых посчитали более опасными для ганзейской торговли. Так что скрепя сердцем Вулленвереру пришлось на время смириться. Зато на верфях Любека буквально закипела работа...

Глава 2

Панкрат, Егоров сын по возвращению из долгого странствия находился в раздрае чувств. С одной стороны, он неплохо заработал за эти годы, а с другой прекрасно видел, что его обошли, обделили с должностью. Нет, он, конечно, понимал, что простой дворянин и князь несопоставимы, однако до последнего верил, что в море главное опыт и умение, а не знатность рода. Вот только всё, чего он достиг — это должность флагмана, с которой он и вступил в войну с Ганзой. А вот командующим и непосредственным начальником стал его бывший ученик, по родству миновавший должность флагмана и даже не набравший положенный ценз. И это больно ранило честолюбивого дворянина. Причём настолько, что он легко согласился уйти на понижение, чтобы выйти в море простым командиром корабля, тем более, что и дома после чумной вспышки ждать его было больше некому. Жена и дети не пережили тот год.

Долгий поход вокруг земного шара и кучи злата, доставшиеся экипажам, слегка примирили его с действительностью, однако, что делать дальше он пока не ведал. Да и из приказа не спешили с новыми распоряжениями. Так что, поставив корабль на зимовку, Панкрат с чистой душой сбежал в поместье, где родился и возмужал, и был тепло встречен всё ещё цеплявшимся за жизнь отцом, не раз и довольно сильно битом в битвах и походах, а также молодшим братом. На Рождество же и вовсе собрались почти всей семьёй, которое отмечали дружно, весело, словно в детстве когда-то. Правда, с той поры всё же многое в их жизни изменилось. И не только в возрасте было дело. Вот отец в своё время ещё считался богатым человеком, а его сыновья уже числились поместными средней руки. И это сильно влияло на выбор подходящих невест. Оттого-то новик Панкрат и ушёл в свой первый поход неженатым. Теперь же высокий статус, богатые подарки родным и звание вдовца сделали его желанным женихом для всех дворянских семей в округе, однако вновь жениться Панкрат пока что не собирался, так что пришлось ему приложить максимум такта, чтобы всем отказать и при этом не испортить добрососедских отношений. Но справился, и перед самой распутицей, хорошо отдохнув и душой, и телом, убыл обратно, пока санный путь не закрылся.

Собственный дом встретил его эхом пустующих комнат. Прислугу, как таковую Панкрат не держал, так нанимал слуг во время краткого пребывания на берегу. Один лишь старый сторож и жил в нём постоянно, следя за двором и хозяйской собственностью.

Поскольку близилось время весенней навигации, то Панкрат со слугами решил не заморачиваться, со дня на день ожидая курьера от командующего. Однако прибывший к нему детина никакого пакета с собой не принёс, а просто передал указание явиться в Адмиралтейство, чем сильно удивил дворянина. Обычно командиров кораблей туда за инструктажем не звали, не тот уровень. То, что в приказе что-то напутали он отмёл сразу: слишком долгое время его не было, чтобы не запомнить, что он более не флагман.

Решив не ломать голову над этой загадкой, Панкрат просто собрал вещи, оседлал верного конька и, простившись со сторожем, двинулся в дальний путь.

Балтийск, куда спустя время и прибыл дворянин, жил своей жизнью. Громко ухали молоты, забивавшие сваи в ледяную воду. Визжали пилы, всхрапывали кони, которых было много на улицах, ругались возчики и подмастерья. Город строился. Но ещё быстрее строились форты, что должны были защищать главную базу флота от вторжений, как с суши, так и с моря.