Черный Демон

Тошико ежилась и больше всего хотела спрятаться в раковину, и постоянно заставляла себя дышать ровно. Только на показательных выступлениях, на гулком помосте временной сцены, она сумела забыть жуткое туманное утро. Намного легче будет поделиться переживаниями хоть с кем; но можно ли рассказывать Оцунэ? Брат ее не брал с Тошико никаких обещаний, да только Аварийная уже и сама пару раз видала, что бывает от невовремя сказанного слова. Как же трудно молчать!

И Тошико, в полном разладе чувств, спросила:

— Оцунэ, а есть у тебя такое, чего бы ты больше всего хотела?

— Мечта, штоль?

Оцунэ воткнула ложечку в пирожное, облизнула крем с губ.

— А, пожалуй, что и есть. Пожить в Токио. Там столько музыки! Рок, фолк, гранж — чего хошь. Я иногда хожу и прямо слышу, как оно звенит внутри.

— Получается, ты и сама могла бы петь?

— Куда мне! Я видела парней из групп, ну и солисток тоже. Мы не потянем.

— А хотела бы?

Оцунэ потупилась, позвенела в чашке ложечкой.

— Ну… Наверное…

И тотчас выпрямилась, разулыбалась:

— Да ладно тебе, Принцесса. Тебе везет, на концерты ходила, всех видела вблизи. Вон хоть Билли Чаки. Чего хмуришься, южанка?

— Да, видела и на концерты ходила. Примерно год.

— А? — Оцунэ распахнула карие глаза. — А на кого?

Тошико махнула рукой:

— Да все равно. До меня через год, наконец, дошло: они все одинаковые. Твой же Билли что сказал в интервью “Асахи Симбун”…

Тошико покопалась в смартфоне — она теперь так и ходила, не в силах отпустить ребристую красную кнопку на боковой грани — быстро нашла нужную статью и повернула экран к… Подруге? Теперь-то уж?

Оцунэ прочла:

“Несчастливое детство. Одержимость кумирами рока. Плохие оценки. В миг просветления пятнадцатилетний подросток покупает гитару. Прыжок на четыре года вперед. Первый альбом. За певца дерутся крупные студии, и кто-то побеждает. Второй диск удачен, он становится серебряным-золотым-платиновым. Бесконечные гастроли, съемки, фотографии, национальный телеканал, деньги за рекламу.

Годы как поезд в тумане: гремит и шатает, а куда несет, не видно. На полустанках сходят и пропадают за стеной тумана сперва родные, потом и друзья, потом поклонники — наконец, и сам он, прежний, легкий, которого полюбила публика. Сначала в жизни пропадает личное, а потом пропадает и жизнь. За кулисами одинаковые фанатки. Для публики столь же одинаковые подружки. Фотокамеры вдребезги, отловленного папарацци бьют по морде. Дорогой автомобиль — всмятку о фонарный столб. Тяжбы с менеджерами. Группа на грани развала. Передозировки, иски о признании отцовства, дорогостоящее лечение.

Воскрешение: загорелый, отдохнувший, готовый играть рок. Превозносящий трезвость, необходимость физических упражнений и духовной зрелости. Предвозвещает появление нового альбома. Рекламная пауза. И — трагический финал.”

— Здоровая цитата. А своими словами?

— А своими словами… — Тошико заставила себя разогнуть пальцы, расслабить руку. — У всех одинаковый молодежный протест. Сейчас надо быть очень смелым, чтобы протестовать против протеста.

Оцунэ переглянулась с девочками.

— И че?

— Если вы соберете группу — а деньги я найду, я же богатенькая сука…

— Слышь, ты нормальная. Не обижайся.

— Да че тут обижаться, когда все так и есть. — Принцесса опять махнула свободной от смартфона рукой. — Хоть гайдзина к себе в группу возьмите с этой его ебаной гармошкой, только не скатывайтесь во всеобщее стандартное уебанство.

— А твой папа что скажет? Собрать эквипмент на группу — надо монет малость побольше, чем крутые кроссовки купить.

— Это легко, — Тошико улыбнулась. — Открываем сборник речей Абэ Синдзо и читаем.

Девочки снова переглянулись и Оцунэ, на правах старшей, озвучила:

— Зуб даю, Абэ Синдзо ничего не говорил о музыкальных группах.

— Вот, отец это и скажет. Ничего.

Тайчо переваривала мысли минуты полторы. Тошико доела совсем недурное пирожное, допила удивительно вкусный чай. Впрочем, голод — лучшая приправа. После часа показательных выступлений что угодно покажется вкусным. По улице мимо кафе туда и сюда шли люди; Тошико нигде не видела обещанных тайных актеров. Хотя тем утром она тоже никого не видела, а кнопка замечательно сработала.

Тошико заставила себя отнять пальцы от кнопки, вынуть руку из кармана и положить на холодный стол, справа от горячей невесомой чашечки. Оцунэ спросила:

— Слышь. Вот если я фанатка Билли Чаки, почему твой батя не может угорать по Абэ Синдзо? Чисто как мы по музону угораем?

Теперь задумалась уже Принцесса. Правая рука ее, отдельно от прочего, поползла опять к смартфону, и Тошико заставила себя этой рукой махнуть.

— Не знаю! А название группы у вас есть?

Оцунэ едва не подавилась чаем; за нее ответила хулиганка постарше:

— Нет конечно! Мы же это все только что придумали!

— “Лучшие в аду”, — сказала тогда Принцесса. — Потому что вокруг ад, а вы тут будете единственные и неповторимые. Значит: лучшие.

Девчонки переглянулись и Оцунэ вынесла решение:

— Принцесса, ты нас прямо озадачила круче домашки по ингришу. Зуб даю, мы это в натуре перетрем со своими. Но не за пять минут, реально. Ты сейчас на поезд?

— Ага, — Тошико простецки кивнула.

— Тебя проводить?

— Спасибо, Тайчо. Я тоже хочу пройтись одна. Мне надо подумать.

Оцунэ, видать, решила: про Золотого Мальчика подумать. Она понятливо ухмыльнулась и поднялась:

— Ну, тогда не скучай, твое высочество.

Положила на столик зеленую купюру — за себя и своих фуре — и ушла.

Тошико дождалась официантку, расплатилась. Встала, вышла под черное небо поздней осени, почувствовала шеей и запястьями выдох резкого морского ветра, и поняла, что ей следует сделать прямо сейчас. Именно потому, что от одной мысли об этом становится страшно.

Надо пройти до вокзала короткой дорогой, вдоль путей.

Вдоль путей Тошико шла, словно в тумане. Метров триста; может — четыреста, ну никак не более полукилометра! Но вокзал все не приближался, словно бы она месила грунт на месте. Сердце колотилось; ум не получалось отвлечь никакими силами. Ветер качал провода и ветки над крышами выходящих к дороге зданий. Тени прыгали и пугали; Тошико едва не нажала кнопку раза четыре!

Нет. Никуда не годится. Так всю жизнь потом проходишь в страхе. Здесь не Токио. В северных водах Эдзо не водятся психотерапевты!

Тошико остановилась и растерла предплечья накрест, ладонями. Зато здесь водятся настоящие борекудан из Ямагути-гуми. Знак “яма” на спине у господина Мацуи она хорошо рассмотрела.

Вообще-то господина Мацуи полагается сдать полиции.

Но господин Мацуи, как ни верти, ее спас. Не факт, что без его вмешательства мужчины бы не стали стрелять. А уцелеть в случайной перестрелке — лотерея, и не особо выигрышная, этому ее на уроках безопасности научили хорошо.

Взрослый бы, наверное, сдал?

Господин Кандзаки, похоже, не сдал внезапного помощника. А он точно взрослый. Хотя и не Кандзаки никакой, оно понятно: оперативный позывной, мужские игрушки…

Тошико прошла еще шагов двадцать и оказалась в подветренной тени большого здания. С парадной стороны там фотостудия и магазин косметики, а сюда, к рельсам, выходит пустая ночная парковка и торец здоровенного полукруглого ангара.

Взрослый бы Сделал Выбор, поняла Тошико. Именно вот киноварными знаками. То, что гайдзины называют “с Больших Букв”… Ах, до чего же точно написала госпожа Хигути Итие: “Вот бы играть и играть в куклы, в вырезанных из бумаги дам, только в кукольный домик; ах, до чего это страшно — взрослеть! Зачем годы прибавляются?”

Но сдать брата Оцунэ?

Тошико подошла к гулкой стене ангара, дышащей холодом, поскребла пальцем: алюминий, отлично! Баллончик с алой краской она тоже носила всегда при себе: старая привычка, от которой Тошико даже не задумалась отказаться. На гладкий металл цвет ложился лучше не надо; в неровном свете фонарей Тошико сразу видела зарождающиеся потеки и вовремя правила аэрозоль точными движениями тренированных рук. Время от времени ветер стихал, и Тошико слышала слабенькое шипение баллона и еще слабее — шорох ложащейся на вертикаль краски.

Закончив работу, Тошико отступила на полшага, обернулась: нет. Никто не стоял за плечом. Никто не будет гоняться за ней сутками. Не настолько она важная цель.

Нет, подумала Принцесса. Обломайтесь, твари. Я буду жить, ходить, где хочу и писать какие угодно знаки на стенах. Там, где пройдет мой страх, останусь только я!

Отшагнув еще дважды, Тошико обозрела надпись. Большие знаки, высотой в локоть.

«Люди, не взрослейте! Это ловушка!»

Отлично будет видно из окна любого поезда.

Поезда через Энгару все проходящие, стоят мало; ну да платформа высокая, входить удобно и быстро. Тошико вскочила в средний вагон, огляделась — вроде бы никого подозрительного — и почти воткнулась лицом в знакомые начищенные пуговицы на форменной куртке.

Стажер… Как его? Рокобунги.

Ага. Синдзи. Полезай в чертова робота. Мультик.

Стажер поклонился; Тошико остановила официальное представление движением ладони.

— Привет!

— Привет. Поздравления принимаешь?

— По поводу?

— Ну как: турнир в Китами. Ты же выиграла.

— Прости, из головы вылетело. Да и турнир там… Показательный. На публику.

Прошли к свободному месту. Стажер опять закинул сумку наверх, в блестящую сетку. Тошико смотрела на привычные движения и думала: как же здорово, не придется ехать в одиночестве и гонять мысли по кругу страха…

— Ты на работе?

— Относительно. Тут при вагоне свой кондуктор. Я опять везу бумаги.

— Опять?

— А, я же не рассказывал. Вывожу старые счета и вообще бухгалтерию в “белую шкатулку”, там сводят для анализа.

— Ты присядешь, может? Места полно.

Стажер огляделся: вроде бы его помощь нигде не требовалась. Штатный кондуктор справлялся. На всякий случай Синдзи сел так, чтобы в любой момент подскочить и бежать. Но повернулся все-таки лицом к ней и спросил вполголоса:

— Так что случилось? Ты как-то… Напряженно выглядишь.

— Фигассе! Внимательный мужчина!

— Не мужчина, а игрок в бейсбол. Там, знаешь, привыкаешь по дрожанию руки прикидывать, куда полетит.

— Знаешь, господин Рокобунги, я, наверное, расскажу. Но потом, ладно? Расскажи сперва про свои бумаги.

Стажер еще раз обвел взглядом внутренности вагона. Посадка закончилась. Поезд вечерний, осень поздняя. Все в шапках, теплых куртках. Если Тошико кем-то напугана, даже царь морской не подскажет, где искать этого “кого-то”.

Вагон качнулся и пошел с легким щелканьем по стрелкам выходной горловины, пока не разгоняясь. Огни Энгару тянулись по обе стороны, потом остались справа, потом пропали и те. Наконец, “ускоренный” Абасири-Саппоро выскочил на ту самую линию Сэкихоку, бумаги с которой стажер выгребал и выгребал, и все конца той работе не видел.

— … В общем, я добрался до Китами, и там завяз. У них большой вокзал. Архив размером с два таких вокзала, как на твоей Ками-Сиратаки. И там, страшно молвить, реально старые бумаги. Я до сих пор такое в кино видел, больше нигде. Натурально: желтые, ломкие. А даты!

На размашистой дуге от Уонума вагон привычно накренился, и Тошико заметила, как стажер вцепился пальцами в сиденье, чтобы не навалиться на нее, и смутилась почему-то, и прослушала минуты полторы.

— … Читаю сводку о расходах… А потом смотрю, дата на уголке: декабрь сорок первого. Совсем до Перл-Харбора ничего, дня два… Неужели это все сгорит? Ведь это все написано, когда бомбили Перл-Харбор, а вот это — уже когда Хиросиму. Неужели нельзя оставить это для памяти?

— Хиросиму? — Тошико поежилась. — А я бы сожгла. Страшно.

— Да… Ты знаешь, не подумал. — Улыбка у Синдзи получилась растерянная. Прислушавшись к чему-то, стажер вытащил блокнот. — Извини, маленькая пометка по работе.

— Не секрет?

— Не секрет, — Синдзи пристроил блокнот на колене; Тошико подумала: крепкие пальцы. Ну да, он же бейсболист…

— Слышишь, на кривой колеса визжат?

— Еще бы!

— Увод рельсов записываю. Угон тут обычно маленький, скорости на кривых небольшие. А увод перед зимой придется рихтовать… И после того, как снег сойдет, опять. Мой начальник, уважаемый господин Кимура, может по визгу сразу в миллиметрах сказать. А я только вот, пометку сделаю, чтобы местные путейцы тут с измерителем прошли.

Синдзи поежился:

— Я прям слышу, что мне скажет бригадир путейщиков.

— Подожди, а что такое увод? И, заодно, угон?

— Э-э… Прости, если тебе неинтересно…

— Наоборот. Интересно. Ты же видел там, в Хакодатэ, кто моя родня. Семейный бизнес, куда мне теперь деваться.

Тошико облизнула губы и сказала тоном ниже:

— Да и просто интересно. Я еще, когда в аниме видела железнодорожный переезд, удивлялась: как много там огней, знаков, столбиков низких, столбиков повыше, и светофоры все разные — зачем?

— Ну, если не шутишь, госпожа Танигути, объясню так. Слышишь, на стыках удары? Самый-самый признак железной дороги?

— Да.

— Это угон. Колеса бьют в торец рельсов. Сдвигают на доли миллиметра вдоль пути. Просто поездов много каждый день, за год накапливается, приходится задвигать обратно. А увод — смещение рельса поперек пути. Например, когда вагон в кривую ложится и рельс наружу сдвигает, на долю миллиметра. Но вагонов много. Или когда земля от мороза вспухает и линию двигает.

— Звучит несложно.

— Только при путейщиках так не скажи. Рихтуют они до сих пор вручную.

— А я в телевизоре видела, есть специальный состав, “желтый доктор”.

— Так это же синкансен. Скоростная линия. Там денег не жалеют. А тут палка-копалка и кувалда-долбалка.

— Ты занимался?

Синдзи усмехнулся:

— Я стажер. Меня кидают в любое место, где кто заболел или уволился, или не вышел. Я и рельсы рихтовал, и девушек возил… Э-э, прости-прости!

— Я не сержусь, — мило улыбнулась Тошико. — Меня с подругой в тот вечер на машине к самому дому доставили.

Стажер, однако, не проявил ни ревности, ни огорчения. Прикрыл глаза ладонью: мол, прости, не смог помочь — и только. Тошико снова рассердилась — как тогда, в лимузине, на пути в Хакодатэ! — что стажер смеет не обращать внимания на нее, такую чудесную; и радостно почувствовала: оттаивает. Страх отпускает. Она понемногу становится прежней. Способной злиться на невнимание.

— Так ты у нас, получается, не за оклад, а за совесть. Тэцудо-отаку, да?

— Да, — стажер аккуратно подобрал губы, но вместо насмешки столичная девочка уважительно и коротко поклонилась:

— Тебе можно позавидовать. Получить работу, которую еще и любишь… Я вот не могу похвастать. Я пока даже и не знаю, чего хотеть. А у тебя все так ясно и прямо…