Фантасмагория. Щит

Рукописи не горят, но истлевают без восторженного читателя.

И ничего уже нельзя исправить.

16. Когда утром, не выспавшийся и злой на мировую несправедливость, Валентин Николаевич уселся на свое рабочее место, зазвонил телефон. Милый голос Вареньки, секретарши, сообщил, что Агнесса Федоровна приглашает его в кабинет.

Когда, постучавшись, чувствуя за спиной дыхание Вареньки, придерживающей тяжелую дверь, Валентин Николаевич вошел в кабинет Агнессы Федоровны, она, совершив традиционные по этому случаю телодвижения, предложила ему сесть за приставной стол. Сама заняла кресло напротив.

Железная леди, подумал Валентин Николаевич. Сталинская генерация. Приходишь на работу — она уже сидит. Уходишь — у нее только-только начинаются главные мероприятия дня. Каждого посетителя встречает по раз и навсегда заведенному ритуалу: бодро вскочить, обойти свой огромный стол, заваленный бумагами, обязательно крепко по-мужски поздороваться за руку, выказать большую радость от возможности видеть посетителя, уважаемому гостю — предложить стакан чаю с лимоном.

Он был не уважаемым посетителем, и чая ему не предложили.

— Валентин Николаевич, вы в курсе того, что натворил Торбеев?

— Да, Агнесса Федоровна. Мне рассказали. Я был на собрании, где по поводу Торбеева выступал Глеб Иванович.

— Хорошо, — пауза. — С тех пор с Торбеевым не встречались?

— Нет, не виделись, Агнесса Федоровна. Я болел несколько дней. Сидел дома, никуда не выходя.

— Вы все слышали, все поняли, что говорил Глеб Иванович?

— Да, все слышал, Агнесса Федоровна.

— Хорошо.

Длительная пауза. Вероятно, Агнесса Федоровна подыскивала наиболее верный с ее точки зрения тон дальнейшего разговора.

— Вы проработали у нас за штатом почти два года. Зарекомендовали себя дисциплинированным и грамотным работником. Вредных привычек не имеете. В качестве вознаграждения вас продвинули в очереди на получение жилплощади, и сейчас вы проживаете в отдельной квартире. У вас есть какие-нибудь претензии к руководству?

— Нет-нет, Агнесса Федоровна. Какие могут быть претензии!

— Пожелания, просьбы?

— Нет-нет, на что-либо большее я просто-напросто не наработал, Агнесса Федоровна. Мне лестно, что вы столь высоко оцениваете мой труд.

— Хорошо.

Вновь томительная пауза.

— К сожалению, изменилась политическая ситуация. Мы вынуждены расстаться со всеми внештатными сотрудниками. Даже с теми, к кому мы не имеем никаких претензий. И даже с теми, которые, как вы, вносят большой вклад в наше общее дело. С большим сожалением я вынуждена попросить вас написать заявление. По собственному желанию. Вы подыскивали себе новое рабочее место?

— Нет, даже не думал об этом, Агнесса Федоровна.

— И все же напишите заявление о добровольном увольнении.

Поскольку Валентин Николаевич откликнулся не сразу, Агнесса Федоровна продолжила форте:

— Ваше увольнение будет э... м... как бы фиктивным. Юридически вас в любой момент можно будет восстановить в должности э... как бы это сказать понятнее, задним числом. Вам будет выплачена ваша средняя заплата за три месяца и приличные э... м... премиальные. Скажем, равные годовой вашей зарплате. И в течение года вы будете числиться в наших рядах. При необходимости, например при расчете трудового стажа для начисления пенсии, вы сможете получить соответствующую справку.

— Спасибо, пенсия у меня уже есть. Вторую у нас не дают.

— В наше время, как говорится, нельзя зарекаться ни от сумы, ни от тюрьмы.

— Ну, не знаю, не знаю... Я готов написать заявление.

— Вот и хорошо. Надеюсь, мы расстанемся друзьями.

— Конечно, Агнесса Федоровна.

Уже при прощании, проводив Валентина Николаевича до дверей кабинета, Агнесса Федоровна сказала главное:

— Надеюсь, вы сохраните свою гражданскую лояльность. Не будете брать пример с вашего товарища. Былого, как я надеюсь, товарища.

— Конечно, Агнесса Федоровна. До свидания.

— До свидания. Если у вас будут какие-либо затруднения — заходите, не чинясь. Мы всегда будем рады вам помочь.

Собрав личные вещи и получив обстоятельный инструктаж Веры Алексеевны, когда зайти за причитающими ему выплатами, Валентин Николаевич, сдав пропуск вахтеру, вышел на улицу.

Он свободен. Прочно забытое состояние души.

Ярко светило солнце. Туда-сюда сновали многочисленные прохожие. Интересно, а они-то почему не на работе? Такое ощущение, что большинство столичных жителей слоняется без дела круглые сутки, и так — год за годом. Ему, впрочем, тоже можно по-настоящему отдохнуть, поскольку еще долго финансовые проблемы не будут беспокоить...

Валентин Николаевич не уловил момент, когда колыхнулась перед ним реальность.

Только что он стоял на тротуаре, а оказался вдруг на каменистой, бесплодной почве.

Небо какого-то непонятного рыжеватого цвета. Красноватое, расплывшееся почти до горизонта солнце. Жара. Влажность как в предбаннике — вода конденсировалась на коже и крупными каплями стекала по лицу. Необычный запах. Невдалеке виднелась гладь мутной воды, у кромки которой копошились смешные создания, похожие на заготовки для крабов.

Валентин Николаевич попробовал вдохнуть поглубже, но понял, что не дышит. И руки у него свободны от поклажи... да рук-то у него совсем нет. Тело — какой-то эллипсоид.

Ну, началось. Уж посреди дня к нему стали приходить странные сны.

Прямо перед ним возник Нижайший, принявший вид старого засохшего дерева. То, что это был именно он, у Валентина Николаевича не возникло сомнений.

— Ты, вирус, немного освоился в высших сферах, как я погляжу.

— Трудно сказать, — не стал лукавить Валентин Николаевич.

— Готов выполнить мое задание?

— Нет.

— Не лги, — хмыкнул Нижайший, — здесь, перед вратами Пребывания, нет места для лжи. Ты давно подобрал достойного кандидата на носителя земного разума. Вон крутятся эти твари у воды. Ждут, когда ты соизволишь подправить их генотип.

Валентин Николаевич хотел возразить, но, углубившись в себя, понял, что Нижайший прав. Действительно, мелькала у него до конца не сформировавшаяся мысль при разглядывании картинок с представителями силурийской фауны. На самом-то деле мысль была подсознательно продуманной до мелочей — он просто не обратил на нее внимания.

— Мало ли какой кошмар посетит мою голову.

Всплывали перед внутренним взором видения будущей Земли в иной реальности, окруженной роем искусственных солнц. Огромные города в виде причудливых ракушек, украшенные многочисленными фонтанами. Бесконечные глади неглубоких водоемов. Океаны, покрытые сеткой ферм... Людям там даже в шизофреническом сне места не было.

— Мало-немало, но я, поразмышляв, одобрил твой выбор. Действуй.

— Не желаю.

— Я жду.

Сложное это дело, оказывается, создавать жизнестойкие мутации живых существ. Очень много факторов надо учесть, сбалансировать глубинные изменения мозга с бросающимися в глаза функциональными изменениями тела. Одна проблема уменьшения энергии электромагнитных волн, испускаемых нервными клетками, чего стоит...

— Почему ты заставляешь меня заниматься этим грязным делом? Почему не сам?

— Потому что у тебя получится лучше. Действуй.

— Не буду.

— Я уничтожу тебя.

Валентин Николаевич пожал плечами. Вернее, вспомнил телесные ощущения, сопровождающие пожимание плечами.

— Ты исчезнешь в невероятных мучениях. Ни одно существо Пребывания не выдержит того, что я в наказание сделаю с тобой.

Валентин Николаевич знал, что это не пустая угроза. Но его поддерживало чувство, что на его стойкость надеются многие, замершие сейчас в бессильном ожидании. Что он стоит на переднем краю строя и не имеет права на отступление.

Нижайший, оказавшись вдруг на расстоянии вытянутой руки, спросил еще раз:

— Долго мне еще ждать?

— Твое дело, — ответил Валентин Николаевич и задохнулся от непереносимой боли. Заскорузлые ветви дерева, представляющего Нижайшего, сомкнулись на его горле. Обдав жарким огнем, проникли внутрь. Соединились внутри его тела. Они жгли и скребли, били сильными токами, давили...

В детстве Валентин Николаевич читал несколько книжек про войну с краткими — для детей — описаниями пыток. Бывал в музее при Казанском соборе, славящемся выставкой пыточных орудий. В студенчестве листал "Молох ведьм". Представлял себе боль, когда сдирают кожу, загоняют под ногти иголки. Но не мог представить, что есть такая боль, которая пронзила его сейчас.

Мир померк. Он не ощущал свое тело, не знал, стоит он на своих ногах, лежит или летит. Не понимал, кричит он или нет... Впрочем, никакой крик тут не помог бы.

Он не мог далее терпеть и понял, что настал его последний час. Нырнуть бы в беспамятство, но почему-то не получается.

— Ну как, одумался? — донесся до него, словно шквал ветра, голос Нижайшего.

Валентин Николаевич попробовал выпрямиться. Неужели нельзя привыкнуть к этой боли, подумал он и почувствовал, что ему стало немного легче. Можно перевести дух.

Или это ему показалось?

Нижайший оторвал ему левую ногу. Точнее, наверное, то, что внутренне представлялось Валентином Николаевичем как левая нога. Он попытался оттолкнуть мучителя руками. С тем же успехом можно было отталкивать гору.

Нижайший оторвал ему вторую ногу.

Потом руки.

Потом разрезал руками-ветвями живот, выгреб содержимое его туловища вместе с трепыхавшимся сердцем и шевелящимся языком. Наступил на все это ножищей-корнем и с причмокиванием высосал мозг. Опустошенную оболочку, смеясь, швырнул в пропасть, дышащую сероводородом и холодом.

Валентин Николаевич или, вернее, то, что от него осталось, полетел вниз. В первородный мрак. В вечное небытие.

Инкубатор

17. Тихое летнее утро выходного дня, когда город, утомленный хлопотными рабочими буднями, нежится под ласковыми солнечными лучами, и только шальные машины да дворники в ярких спецовках изредка мелькают на периферии зрения.

Валентин Николаевич протянул руку, намереваясь по привычке толкнуть болтающуюся на одной петле, собранную из разнокалиберных досок подъездную дверь, но замер в изумлении. Дверь оказалась металлической. Фундаментальной. И была снабжена кодовым замком. Что такое?!

Отошел на пару шагов, не веря собственным глазам. Никогда не видел таких дверей. И чтоб подобное чудо объявилось в его доме!

Однако где-то в глубине сознания Валентин Николаевич помнил, что уже давно знаком с этой дверью, что много раз открывал ее. А также знал, что он здесь давно не живет, отдав квартиру Гене после того, как сын женился...

Недалеко стояла лавочка. Довольно чистая. Раньше ее не было. Чувствуя, как подкашиваются ноги, Валентин Николаевич присел, собираясь с мыслями.

Сейчас пошел... который год? Неужто четверть века пролетело с той поры, как Нижайший бросил его в Бездну? Что происходило все это время?

Воспоминания о прожитом вставали в памяти, не вызывая живых эмоций. Словно разворачивалась не его жизнь, а прозябание какого-то постороннего человека.

Вначале, лишившись работы, он зачастил в редакцию журнала "Приключения и жизнь". Как и обещал Михаил Яковлевич, его рассказы и повести стали публиковаться. Начались встречи с читателями и скользкие литературные тусовки. Гонорары копеечные, а угощения, напитки — королевские. Это несоответствие тревожило Валентина Николаевича, да и в целом богемная жизнь ему не нравилась, и он с радостью ухватился за предложение Андрея Васильевича возглавить службу охраны руководимого им института.

Офицерская служба заканчивается в сорок пять-пятьдесят лет, когда человек еще не пришел к мысли, что лучшие годы жизни позади и пора бы подумать о вечном. Многие еще полны сил и энергии, другие хоть и приобрели проблемы со здоровьем, но также не могли отказаться от активной деятельности. Что мешает? Отроческие и юношеские проблемы решены. Какой-никакой, но материальный достаток появился. Дети подросли. Казалось бы — дерзай. Но навыки и умения гражданской профессии, если у кого она была, подрастерялись, кто бы что ни утверждал. А там еще, словно гири на ногах, приобретенный на службе пофигизм, привычка игнорировать команды типа "круглое нести, квадратное катить, люминит не грузить"...

Раньше, в брежневские годы военные пенсионеры шли в коменданты, в завхозы, в инструкторы ДОСААФ, в инженеры по гражданской обороне или по научной организации труда. Так было совсем еще недавно. Сейчас не то. От бывших сослуживцев Валентин Николаевич знал, что обычный удел отставника — охранять нового русского, большая удача — стать, как ему предложили, начальником службы охраны какого-либо учреждения. И нечего желать большего. Лучше синица в руках, чем журавль в небе

В порядке исключения были, конечно, удивительнейшие примеры карьерного роста военных отставников на гражданке.

При наличии влиятельных родственников кое-кто устраивался кадровиком какого-либо крупного предприятия. Такие, как Торбеев, вообще взлетали на гребень волны невесть каким образом. Для Валентина Николаевича эти пути были заказаны. Он мог бы успешно применить свой литературный талант, но где ж без знакомств найдешь такого работодателя? Мог бы стать хорошим преподавателем по физике и математике в школе или даже в высшем учебном заведении, но не было у него бумажки, подтверждающей его педагогические умения. Так что начальник службы охраны — лучшее, на что он мог бы претендовать.

Вообще говоря, институт Андрея Васильевича охраняло специальное чекистское подразделение. Поэтому не нужно было Валентину Николаевичу контролировать, как в проходной проверяют пропуска. Не нужно было набирать в штат вахтеров и разруливать бесчисленные дрязги между ними, кто больше дежурил и почему не может выйти именно в этот день. По должностной инструкции он должен был заботиться о своевременном ремонте и обновлении технических средств охраны. Знать, кто из замов директора где находится в течение рабочего дня. Должен был выписывать пропуска редким посетителям, приглашенным лично директором, встречать и провожать их. Обеспечивать пронос напитков и закусок для фуршетов после заседаний ученого совета. Контролировать провоз крупногабаритных грузов. Разрешать массу иных коллизий, не подпадавших под общие режимные правила... В общем, обязанностей было много.

Зато и прав было достаточно. Главное из них — право на высокую зарплату. На огромную служебную квартиру. На пользование системой заказов для приобретения дефицитных продуктов за смехотворную плату. На посещение прикрепленного комбината бытового обслуживания для удовлетворения прочих жизненных запросов, включая заказ или пошив высококачественной одежды. Имел право в любое время дня и ночи и по любому поводу пользоваться служебным автомобилем. Отдыхать в санаториях, построенных для высшего партийного руководства.

Укореняясь на новом месте работы, Валентин Николаевич переехал на служебную жилплощадь, предложив Гене свою столичную квартиру, и стал редко бывать в городе.

В один из визитов в редакцию журнала его ждало неожиданное предложение Федора Ивановича: Валентин Николаевич набрасывает сюжет, студенты литфака, подрабатывая, пишут текст, он редактирует и публикует под своим именем, но оставляет себе лишь четверть гонорара. Таких, мол, литературных конвейеров и у нас в стране, и по всему миру расплодилась уйма. Однако встать во главе какого-либо одного из них не каждому дано.