2031-2035. Распад демократии

В этих условиях оценить реальный уровень безработицы среди специалистов практически невозможно. По оценкам частных исследовательских групп, в "синих" штатах он составляет около 10%, в "красных" — до 16%, однако методология расчетов различается.

Характерно, что обе администрации в своей риторике используют происходящие изменения для взаимных обвинений. Ньюсом утверждает, что дерегуляция экономики при Трампе ускорила замещение людей машинами. Вэнс заявляет, что высокая налоговая нагрузка, установленная на первом сроке Ньюсома, задушила бизнес и вынуждает его бежать в более лояльные юрисдикции.

На международной арене ситуация осложняется появлением альтернативной финансовой системы — брика. Хотя доля расчетов в новой валюте не превышает 7% международных торговых операций, сам факт ее существования изменил поведение инвесторов.

— Раньше в кризисной ситуации западные правительства могли запустить печатный станок и профинансировать социальные программы через эмиссию, — объясняет аналитик лондонского офиса Aegis Мартин Фриман. — Сейчас эмиссия доллара мгновенно конвертируется в отток капитала в активы, номинированные в бриках. Гасить социальные взрывы деньгами стало труднее.

Три ведущие западные IT-корпорации контролируют сейчас более 80% вычислительных мощностей, необходимых для работы промышленных ИИ-систем. То, насколько быстро будет происходить замещение персонала в той или иной отрасли, фактически определяет их тарифная политика.

В ОЭСР не ожидают изменения тенденции в обозримом будущем. По прогнозам организации, к 2037 году до 30-40% рабочих мест, существующих сегодня в секторе интеллектуальных услуг, будут либо ликвидированы, либо трансформированы до неузнаваемости.

— Мы вступаем в период, когда понятие "полная занятость" требует переопределения, — констатирует Жан-Люк Моро. — ВВП может расти, производительность увеличиваться, а значительная часть населения при этом может не иметь отношения к этому процессу. Экономика это выдерживает. Вопрос в том, выдержит ли общество.

Год назад делегаты Всемирной ассамблеи здравоохранения спорили в этом зале о поправках в устав ВОЗ. Сегодня здание на женевской набережной еще открыто, но его коридоры пусты. Телефоны отдела экстренного реагирования больше не отвечают. Всемирная организация здравоохранения, просуществовавшая 87 лет, прекращает работу через 11 дней.

Официально это называется временной приостановкой деятельности в связи с изменением структуры финансирования. Неофициально это конец эпохи, когда болезни пытались побеждать сообща.

Корреспонденты The Guardian изучили внутренние документы и провели неделю в Кении, чтобы понять, как выглядит мир без глобальной солидарности.

Штаб-квартира ВОЗ в Женеве работает в режиме "минимального присутствия". Около 15% сотрудников все еще выходят на работу, но занимаются они преимущественно архивацией данных и юридическим сопровождением выхода стран-членов.

Последний пресс-релиз организации, опубликованный 31 декабря, будет разослан автоматической рассылкой. В нем будет сказано о "надежде на возрождение". Источник в департаменте коммуникаций на условиях анонимности сообщил: "Никто не верит в возрождение. Мы просто дописываем историю".

Главная причина коллапса — финансовая. После пандемии COVID-27 богатые страны сделали ставку на национальные запасы и закрыли границы для медицинского экспорта. Китай официально вышел из организации 1 февраля. Европейский союз, расколотый на три торгово-экономических блока, так и не смог консолидировать бюджет.

В лагере беженцев Дадааб на востоке Кении не ведутся юридические споры, там умирают люди. Елена Ш., координатор "Врачей без границ", работает здесь третий год. В ее отчете в Брюссель, который оказался в распоряжении редакции, ситуация описывается одной фразой: "Склад заполнен на 3%".

Антибиотики и анестетики закончились в ноябре, перчатки и шприцы — в начале декабря.

— Мы звоним в Женеву, — рассказывает Елена. — Там автоответчик перенаправляет нас в Минздрав Кении. Минздрав Кении говорит: "У нас своих проблем хватает". Формально система существует. Реально ее нет.

На прошлой неделе в лагере случилась драка из-за упаковки аспирина. Обычный анальгетик, который раньше стоил копейки, стал причиной физического насилия. Победитель скрылся, он, как говорят, страдал от зубной боли.

Аналитический центр института глобальных рисков в Цюрихе опубликовал в декабре доклад, в котором констатирует: мир окончательно разделился на четыре медицинских блока.

Североамериканский (США, Канада, Мексика) — координация через CDC в Атланте. Жесткий протекционизм в отношении вакцин и технологий.

Европейский — де-юре единый, де-факто разбит на Северный (Германия, Нидерланды, Скандинавия), Южный (Франция, Испания, Италия) и Восточный (Польша, Венгрия, Румыния) кластеры с разными протоколами лечения.

Азиатский — Китай и страны ШОС, интегрированные вокруг китайских стандартов.

Африканский — Панафриканская организация здравоохранения, существующая в основном номинально и зависящая от частных пожертвований.

"Глобального мониторинга больше не существует, — говорится в докладе. — Мы не знаем, какие вирусы циркулируют в Центральной Азии, на Ближнем Востоке или в Океании. Блоки смотрят только внутрь себя".

В офисе ВОЗ в Женеве 31 декабря пройдет последнее формальное собрание, сотрудникам раздадут прощальные письма, серверы отключат.

В лагере Дадааб 31 декабря будет обычный день. Будут умирать люди. Выжившие будут драться за аспирин и стирать бинты в грязной воде.

Горячая линия ВОЗ для экстренных случаев проработает еще три месяца, до 31 марта 2035 года. Потом замолчит и она.

Прошло семь лет с начала пандемии COVID-27, унесшей, по некоторым оценкам, до 600 миллионов жизней. Вирус отступил, но мир уже не вернется к прежнему. Мы привыкли говорить о политических и экономических последствиях: распаде Евросоюза на три блока, двоевластии в Америке, появлении брика. Но есть нечто более глубокое — за эти годы люди разучились верить в старый порядок вещей.

Рим, декабрьский вечер, площадь Святого Петра почти пуста. Три-четыре туриста в медицинских масках (привычка, от которой многие так и не избавились) фотографируют закрытые двери собора. Семь лет назад здесь было не протолкнуться от жаждущих благословения. Сегодня Ватикан — музей собственной былой власти.

В кафе неподалеку пьет кофе дон Лоренцо, бывший священник. Он согласился поговорить без записи, без диктофона.

— Знаете, что самое страшное? — он помешивает ложечкой кофе. Не то, что люди перестали ходить в церковь. А то, что они перестали задавать вопросы. Раньше приходили, спрашивали: "Отче, за что?" Теперь не спрашивают. Они нашли свои ответы в другом месте.

Дон Лоренцо ушел на покой в 2031-м, после того как похоронил четверть своих прихожан. Говорит, что до сих пор иногда видит сон — женщина, потерявшая за две недели мужа, двоих детей и мать, смотрит на него и говорит: "Вы сами не знаете. Вы просто повторяете заученное, угадываете следующее слово".

— Она была права, я не знал, — тихо говорит священник. — И сейчас тоже не знаю.

Берлин, офис федеральной службы по защите конституции. На столе у аналитика Томаса Вебера стопка распечаток с зашифрованных мессенджеров, отчеты полевых агентов, скриншоты заблокированных каналов. Слово "культ" здесь стараются не употреблять, предпочитают термин "альтернативные мировоззренческие сообщества".

— Мы насчитали 47 устойчивых групп только в восточных землях, — Вебер листает бумаги. — Полтора года назад было 23. Самые безобидные проповедуют автономное выживание — запасы консервов, оружие, бункеры. Самые опасные учат, что государства не настоящие, пандемия — инсценировка, а сосед, который до сих пор носит маску — враг.

В Восточном блоке многие такие каналы легально вещают до сих пор.

— Мы перехватили проповедь одного лидера из Венгрии, — Вебер протягивает распечатку. — Он говорит: "Они заставят вас носить маски, бояться, ненавидеть друг друга. Но мы знаем правду: смерти нет, есть только переход. Те, кто умер, не умерли, они ушли, чтобы вернуться. Не бойтесь".

— Люди верят этому?

— Люди хотят верить. Это сильнее нас. Если бы я в 2018 сказал, что миллионы европейцев будут отрицать очевидную смертность, лечить вирус молитвой и доносить на соседей за "нечистоту", мне бы не поверили. А сегодня это реальность.

Лахор, Пакистан. Ахмеду сейчас 34. В 2029 он жил в пригороде Лахора, работал водителем, молился в местной мечети. Имам учил: вирус поражает только тех, у кого грязная душа. Если ты чист перед Аллахом, ты не болеешь.

— Мы собирались в мечети, плечом к плечу, без масок. Имам говорил: "Зачем вам маски? Аллах — лучшая защита". Потом люди стали болеть, многие умерли. Имам объяснил: среди нас были нечистые, которые тайно грешили — смотрели западные фильмы, слушали музыку, может, даже пили алкоголь. Мы должны очистить общину.

Ахмед донес на старшего брата, тот действительно смотрел западные сериалы.

— Я думал, его просто отругают, а его изгнали, запретили появляться в квартале. Он ушел в город, жил на улице. Через месяц его нашли мертвым, то ли вирус, то ли холод, то ли сердце. Я до сих пор не знаю, правильно ли поступил. Имам говорит: чистота важнее крови. Но брат снится.

История Ахмеда — не маргинальная экзотика. Социологи фиксируют возрождение ритуальных табу во всех традиционных обществах, переживших пандемию. От Индии до Нигерии концепция "чистоты" и "скверны" перестала быть метафорой и вернулась в буквальное, бытовое измерение. Больной — не просто больной, а носитель зла.

Варентон, Вирджиния. В двух часах езды от Вашингтона, в лесистой местности расположен хорошо укрепленный комплекс, местные называют его "Ковчег". Здесь живет община "церкви выживания", около 300 человек. В основном бывшие IT-специалисты, инженеры, несколько военных в отставке. У них своя электростанция, свое фермерское хозяйство, своя система охраны.

— Мы не верим в Бога, — говорит "епископ" Марк (отказывается называть фамилию). — Мы верим в естественный отбор. Пандемия — не катастрофа, а фильтр. Слабые уходят, сильные остаются. Мы здесь, чтобы сохранить сильных.

На вопрос, что делать со "слабыми" за пределами общины, Марк отвечает спокойно:

— Ничего. Природа сама все делает. Мы ей просто не мешаем.

В США, по разным данным, от 200 до 500 подобных поселений. Они не признают ни одну из администраций, не платят налогов, не пускают федералов. Им все равно, кто сидит в Белом доме, Белый дом для них пустой звук.

Париж, штаб-квартира Европейского совета религий. Здесь пытаются спасти то, что осталось от традиционных конфессий.

— Мы разрешили онлайн-исповедь еще в 2027, — говорит советник по коммуникациям Ватикана сестра Анжелика. — Виртуальное причастие, трансляции месс, дистанционные молитвы. Мы сделали все, чтобы быть доступными.

— Это помогло?

— Мы сохранили часть паствы, но проблема глубже. Людям нужен не доступ к ритуалу, им нужен ответ на вопрос: почему? Почему Бог допустил это? Почему молитва не защитила? На этот вопрос у нас нет ответа. А у конспирологов есть, они говорят: "Вируса не было". Или: "Это кара за грехи". Простые ответы всегда побеждают, когда страшно.

В штаб-квартире показывают статистику: за семь лет посещаемость храмов в Европе упала на 60%, в США — на 55%. При этом число людей, идентифицирующих себя как "верующие", осталось прежним. Они просто перестали ходить в церкви.

— Они ушли в интернет, в секты, в самих себя, — говорит сестра Анжелика.

В аэропорту Франкфурта я разговорился с попутчиком, пожилым профессором социологии из Лейдена, возвращающимся с конференции.

— Знаете, в чем главная перемена? — сказал он, глядя в стеклянную стену на взлетающие лайнеры. — Раньше религия была наследием, а теперь она стала конструктором. Люди собирают свою веру как конструктор "Лего" — кусочек христианства, щепотка конспирологии, немножко стоицизма, страха перед "чистыми" и "нечистыми". Каждый сам себе пастор и это, видимо, надолго.

Самолет набирает высоту, внизу проплывают огни городов. Где-то там, в этих городах, люди молятся новым богам. Или не молятся вообще. Или молятся старым, но по-новому. Ясно одно — старый мир, где можно было пойти в церковь и получить готовые ответы, остался в допандемийной эпохе. Мы живем в другом мире и обратной дороги нет.

Аэропорт Хорхе Чавеса в Лиме работает, но рейсов мало. В основном прилетают самолеты из Китая и Бразилии. Американские и европейские авиакомпании сократили присутствие еще полгода назад — спрос упал.

Хорхе, мой старый знакомый, бывший сотрудник министерства экономики, встречает меня на старой "Тойоте". Теперь он советник при президенте по вопросам "новой финансовой архитектуры". В машине он сразу переходит к делу:

— Доллар рухнул, а вместе с ним рухнула наша экономика. Экспорт, импорт, кредиты, сбережения, все было в долларах. Резервы Центрального банка обесценились за месяц, мы даже не успели ничего сделать.

— Что сейчас?

— Учимся торговать без денег. Прямой обмен, как в колониальные времена, только с компьютерами.

В районе Серкадо-де-Лима я присутствую на переговорах крупнейшей горнодобывающей компании Перу с китайской делегацией. Обстановка рабочая, без лишних церемоний.

— У нас есть медь, — говорит перуанский менеджер. — Вы берете медь, мы берем оборудование для шахт, запчасти, грузовики, лекарства, продукты. Никаких денег, товар за товар.

После переговоров я переспрашиваю Хорхе, что это значит на деле.

— Мы стали сырьевым придатком Китая. Раньше продавали медь за доллары и покупали у кого угодно. Теперь получаем только китайские товары. Если Китай решит, что мы не нужны, останемся без всего. Запчасти только китайские, стандарты только китайские, инженеры только китайские. Альтернативы? Мы пробовали с Индией, они предлагают рупии. На рупии можно купить только индийские товары, а они в целом еще хуже и дороже. Европа сама еле дышит, Америка в расколе, Китай — единственный, у кого есть реальный товар и работающая логистика.

Через неделю я поднимаюсь на рудник в Андах, на высоту четыре тысячи метров. Все оборудование китайское, запчасти китайские, инженеры-китайцы обучают местных. Начальник смены Карлос показывает склад:

— Раньше здесь лежали запчасти из США, Германии, Японии. Теперь только Китай. Если китайцы завтра уйдут, рудник встанет через неделю. Если мы не поставим им медь, они не пришлют запчасти. Взаимная зависимость, только они наверху, а мы внизу.

— Как платят рабочим?

— Выдают талоны для фабричного магазина.

Из Перу я лечу в Мьянму. В Мьичине, у китайской границы, работает так называемая "Армия независимости Качина". У них есть редкоземельные металлы, нефрит, лес. И попытка создать собственную валюту.

Командир, мужчина лет пятидесяти в камуфляже без знаков различия, принимает меня в хижине на сваях. Пьет зеленый чай.

— Мы ввели золотой стандарт, — говорит он. — Один кьят равен грамму золота. Обмен старой валюты в административных центрах.