Афонсу, возможно, любил книги. Однако его собственным приоритетом были просьбы о присылке того, что мы сейчас называем медицинской помощью — врачей, хирургов, аптекарей и лекарств — не столько из восхищения западной медициной, сколько из страха перед связью между традиционными методами лечения и языческими практиками, поскольку, как объяснял Афонсу королю Португалии,

"у нас всегда бывает много разных болезней, которые очень часто приводят нас к такой слабости, что мы доходим почти до последней крайности; и то же самое происходит с нашими детьми, родственниками и туземцами из-за отсутствия в этой стране врачей и хирургов, которые могли бы знать, как правильно лечить такие болезни. А так как у нас нет ни аптек, ни лекарств, которые могли бы помочь нам в этом отчаянии, то многие из тех, кто уже был утвержден и наставлен в святой вере Господа нашего Иисуса Христа, умирают; а остальные люди в своем большинстве лечатся травами, заклинаниями и другими древними методами, так что они возлагают всю свою веру на упомянутые травы и обряды, если они живы, и верят, что они спасутся, если умрут; и это не так уж много значит для служения Богу"28.

Не все усилия Афонсу по обращению своего народа были полностью благоприятными. Миссионеры также хвалили его за то, что он "сжигал идолопоклонников вместе с их идолами". Трудно оценить, насколько успешно сочетались проповедь, пропаганда, образование и репрессии. Португалия ограничивала ресурсы, необходимые для эффективной христианизации Конго. А жадность португальских работорговцев препятствовала миссионерской деятельности. Афонсу жаловался королю Португалии на белых работорговцев, которые нарушали королевскую монополию на торговлю европейскими товарами и без разбора захватывали рабов. "Чтобы удовлетворить свой ненасытный аппетит", они "захватывают многих наших людей, свободных и вольноотпущенников, и очень часто случается, что они похищают даже дворян, и сыновей дворян, и наших родственников, и увозят их на продажу белым людям, находящимся в наших королевствах; и для этой цели они прячут их, а других приводят ночью, чтобы их не никто не узнал. И как только они попадают в руки белых людей, их немедленно заковывают в кандалы и выжигают клеймо огнем... И чтобы избежать такого большого зла, мы приняли закон, согласно которому любой белый человек, живущий в наших королевствах и желающий каким-либо образом приобрести рабов, должен сначала сообщить об этом трем нашим дворянам и чиновникам нашего двора, на которых мы полагаемся в этом вопросе, ...которые должны выяснить, являются ли упомянутые рабы пленными или свободными люди, и если они дадут добро, то больше не будет ни сомнений, ни запрета на то, чтобы их взяли и погрузили на борт. Но если белые люди не будут соблюдать этот закон, они потеряют вышеупомянутых рабов. И если мы оказываем им эту услугу и уступку, то только из-за того, что Ваше Высочество принимаете в этом участие, поскольку мы знаем, что эти рабы изымаются из нашего королевства в ваших интересах также"29.

Несмотря на ограничения, связанные с евангелизацией Конго, динамизм христианства к югу от Сахары задал образец на будущее. Этот регион был полон культур, которые с удивительной легкостью адаптировались к новым религиям. До интенсивных миссионерских усилий XIX в. христианизация была неоднородной и поверхностной, но христиане никогда не теряли своего преимущества перед мусульманами в борьбе за души жителей стран южнее Сахары.

Приняв христианство, конголезская элита в некоторой степени компенсировала изоляцию и застой христианской Восточной Африки примерно в то же время. Христианство было религией правителей Эфиопии с середины IV в., когда царь Эзана начал заменять прославление своего бога войны обращением к "Отцу, Сыну и Святому Духу" в надписях, прославляющих его завоевательные кампании и порабощение. Следующее тысячелетие существования империи было отмечено катастрофами, но Эфиопия выжила — отклонившийся от нормы форпост христианского мира со своей особой ересью. Ибо эфиопское духовенство придерживалось доктрины, осужденной римской традицией в середине V в., согласно которой человеческая и божественная ипостаси Христа слились в единую, полностью божественную природу. В конце XIV в., находясь почти в изоляции от контактов с Европой, Эфиопское царство снова начало выходить за пределы своих горных областей и господствовать над окружающими регионами. Монастыри стали школами миссионеров, задачей которых было упрочение власти Эфиопии на завоеванных языческих землях Шоа и Годжам. Тем временем правители сосредоточились на открытии своего древнего выхода к Красному морю и, следовательно, к Индийскому океану. К 1403 г., когда царь Давид отвоевал порт Массауа на Красном море, власть Эфиопии распространилась на торговый путь вдоль Великой Рифтовой долины, по которому на север поступали рабы, слоновая кость, золото и циветта, что приносило ценные таможенные сборы.

Однако ко времени смерти царя Зара Якоба, ближе к концу 1460-х гг., экспансия привела к истощению ресурсов, и завоевания прекратились. Жития святых являются важным источником по истории Эфиопии того периода. Они рассказывают не о внешней экспансии, а о внутренней консолидации, когда монахи превращали пустоши в сельскохозяйственные угодья. Царство начало чувствовать себя осажденным, и правители обратились за помощью извне, ища союзников даже в Европе. Европейские посетители уже были знакомы с Эфиопией, поскольку эфиопский порт Массауа был стандартным маршрутом к Индийскому океану. Итальянские купцы, стремившиеся прибрать к рукам часть богатств Индийского океана, поднимались вверх по Нилу до Кене, где присоединялись к верблюжьим караванам, пересекавшим восточную Нубийскую пустыню в тридцатипятидневном путешествии к Красному морю. Воодушевленные этими контактами, эфиопские правители отправляли послов к европейским дворам и даже заигрывали с идеей подчинить эфиопскую церковь католическому обряду. В 1481 г. папа Римский предоставил церковь в саду Ватикана для размещения приезжих эфиопских монахов.

Царство все еще было достаточно большим и богатым, чтобы произвести впечатление на европейцев. Когда начали прибывать португальские дипломатические миссии — первая в лице Педро де Ковильяна примерно в 1488 г.; вторая в 1520 г. — они нашли "людей, золото и провизию в таком же изобилии, как морской песок и звезды на небе", в то время как двор, состоявший из "бесчисленных шатров", которые перевозили пятьдесят тысяч мулов, странствовал по всему королевству 30. Толпы людей по две тысячи человек одновременно выстраивались в очередь на королевские аудиенции, сопровождаемые стражниками на конях с плюмажами, одетых в попоны из тонкой парчи. Правитель Эфиопии негус Искендер сразу же оценил Ковильяна как ценного человека, которого он удержал при своем дворе, щедро вознаградив.

Однако Эфиопия уже превзошла свой потенциал государства-завоевателя. Мигранты-язычники проникли на южную границу. Мусульманские захватчики наступали с востока, усиливая натиск, пока через пару поколений не стали угрожать покорением высокогорья. Эфиопия едва устояла. Границы христианского мира начали сужаться.

Между тем, за пределами Эфиопии восточное побережье Африки было доступно мусульманскому влиянию, но отрезано от христианского. В XVI в. морской путь вокруг мыса Доброй Надежды привел в этот регион португальских купцов, изгнанников и гарнизоны. Однако здесь христианство никогда не обладало достаточной численностью или привлекательностью, чтобы конкурировать с исламом, в то время как внутренние государства оставались в значительной степени недосягаемыми для миссионеров той или иной веры.

Крупнейшее из этих государств находилось в дальнем конце Рифтовой долины, вокруг Замбези с ее золотыми россыпями. Плодородное плато за ней, простиравшееся на юг до реки Лимпопо, было богато солью, золотом и слонами. Как и Эфиопия, эти регионы ориентировались на Индийский океан для долгосрочной торговли с экономиками морской Азии. В отличие от Эфиопии, общины в долине Замбези имели свободный доступ к океану, но столкнулись с потенциально более сложной проблемой. Их выходы к морю находились вне зоны действия муссонной системы и, следовательно, за пределами обычных торговых путей. Тем не менее, предприимчивые купцы — большинство из них, вероятно, были выходцами из южной Аравии — рисковали отправиться в путешествия, чтобы привезти промышленные товары из Азии в обмен на золото и слоновую кость. Некоторые из наиболее ярких свидетельств этого можно найти в мечети в Килве, на территории современной Танзании, где внутренняя часть купола была украшена китайскими фарфоровыми чашами XV в. — изделиями, которые арабские купцы переправляли через весь океан.

Еще одно свидетельство влияния торговли находится внутри страны, где на протяжении веков были обычным явлением укрепленные каменные административные центры, называемые "зимбабве". В конце XIV и XV вв. зимбабве вступили в период расцвета. Самый известный из них, Великий Зимбабве, включал в себя грозную цитадель на холме высотой 350 футов, но остатки других цитаделей разбросаны по всей стране. Возле каменных зданий элиту, питавшуюся говядиной, хоронили с дарами: золотом, ювелирными изделиями, украшенными драгоценными камнями изделиями из железа, большими медными слитками и китайским фарфором.

Во второй четверти XV в. в связи с экспансией новой региональной державы центр власти переместился на север, в долину Замбези. Государство Мвене Мутапа, как его называли, возникло во время миграции на север отрядов воинов с территорий, которые сейчас являются частями Мозамбика и Квазулу-Натала. Когда один из их вождей завоевал среднюю долину Замбези, он принял титул Мвене Мутапа, или "повелитель плательщиков дани" — имя, которое впоследствии распространилось на все государство. Примерно с середины XV в. структура торговых путей изменилась по мере того, как завоевания Мвене Мутапы распространились на восток, к побережью. Но Мвене Мутапа так и не достиг океана. Местные купцы, торговавшие на внутренних ярмарках, не были заинтересованы в прямом выходе к морю. Они достаточно преуспевали, используя посредников на побережье, и не имели ни стимулов, ни опыта океанской торговли. Колонисты медленно тянулись на север (но их никто не гнал туда), хотя, возможно, их переезду способствовало ухудшение судоходства по реке Саби.

События 1492 г. почти не затронули отдаленные районы внутренней и южной Африки. Но смерть сонни Али Бера в водах Нигера, усиление португальского влияния, последовавшее за крещением Нзинги Нкуву в Конго, и возобновление — происходившее примерно в то же время — дипломатических контактов Эфиопии с остальными странами христианского мира стали решающими событиями в разделении континента между исламом и христианством. С триумфом аскии Мухаммада в Сонгае, воцарением Афонсу I в Конго и успехом миссии Педро де Ковильяна в Эфиопии, конфигурация религиозной карты сегодняшней Африки, где ислам господствует по всей Сахаре и в Сахеле, вплоть до северного лесного пояса, и вдоль побережья Индийского океана, тогда как христианство преобладает во всех остальных частях континента, стала если не неизбежной, то в высшей степени предсказуемой.

Примечания

1. N. Davis, Trickster Travels: In Search of Leo Africanus (London: Faber and Faber, 2007), 145-47.

2. H. A. R. Gibb and C. Beckingham, eds., The Travels of Ibn Battuta, vol. 4 (Cambridge: The Hakluyt Society, 2001), 317-23.

3. Gibb and Beckingham, The Travels of Ibn Battuta, 323.

4. J. Matas i Tort and E. Pognon, eds., L'atlas catal" (Barcelona: Di"fora, 1975), 4.

5. Gibb and Beckingham, The Travels of Ibn Battuta, 335.

6. Leo Africanus, The History and Description of Africa, ed. R. Brown, 3 vols. (London: The Hakluyt Society, 1896), 3:827.

7. N. Levtzion and J. F. P. Hopkins, eds., Corpus of Early Arabic Sources for West African History (Princeton, NJ: Markus Wiener Publishers, 2000), 82.

8. Levtzion and Hopkins, Early Arabic Sources, 76-85, 107-12.

9. Levtzion and Hopkins, Early Arabic Sources, 119.

10. T. Insoll, The Archaeology of Islam in Sub-Saharan Africa (Cambridge: Cambridge Univ. Press, 2003).

11. Leo Africanus, History, 3:824.

12. Leo Africanus, History, 3:825.

13. Leo Africanus, History, 1:156.

14. L. Kaba, Sonni Ali-Ber (Paris: ABC, 1977), 77.

15. Kaba, Sonni Ali-Ber, 79.

16. E. N. Saad, Social History of Timbuktu (New York: Cambridge Univ. Press, 1983), 42.

17. S. M. Cissoko, Tomboctou et l'empire songhay (Dakar: Les Nouvelles "ditions Africaines, 1975), 55.

18. Cissoko, Tomboctou, 57.

19. Saad, Social History of Timbuktu, 45.

20. I. B. Kake, and G. Comte, Askia Mohamed (Paris: ABC, 1976), 58.

21. Kake and Comte, Askia Mohamed, 60.

22. Kake and Comte, Askia Mohamed, 68.

23. Leo Africanus, History, 3:833-34.

24. F. Fern"ndez-Armesto, Before Columbus (London: Folio Society, 1986), 194.

25. Fern"ndez-Armesto, Before Columbus, 195.

26. J. Thornton, "The Development of an African Catholic Church in the Kingdom of Kongo, 1491-1750," Journal of African History 25:2 (1984), 147-67.

27. S. Axelson, Culture and Confrontation in Lower Congo (Stockholm: Gummesson, 1970), 66.

28. A. Br"sio, Monumenta missionaria africana, vol. 1 (Lisbon: Agen"a Geral do Ultramar, 1952), 266-73.

29. Br"sio, Monumenta, 294-323, 470-87.

30. F. Alvares, The Prester John of the Indies, ed. C. Beckingham and G. Huntingford (Cambridge: The Hakluyt Society, 1961), 303-4, 320-21.

Глава 4

"Нет более плачевного зрелища"

Средиземноморский мир и миграция сефардов

1 мая: опубликован королевский указ об изгнании некрещеных евреев из Испании.

"Не было ни одного христианина, который не сочувствовал бы им", — сообщал Андрес де Бернальдес, священник и хронист, который наблюдал за толпами евреев, направлявшихся в изгнание из Кастилии летом 1492 г. Музицируя на ходу, играя на тамбуринах и стуча в барабаны, чтобы поднять себе настроение, "они шли по дорогам и полям с великим трудом и страданиями, одни падали, другие снова с трудом поднимались на ноги, третьи умирали или болели". Увидев море, "они издавали громкие крики и причитания, мужчины и женщины, старые и молодые, умоляя о милости Божией, ибо надеялись на какое-то чудо от Бога и на то, что море расступится, открыв им дорогу. Прождав много дней и не видя ничего, кроме невзгод, многие пожалели, что родились на свет". Те, кто поднялся на борт кораблей, "подвергались бедствиям, грабежам и смерти на море и на суше, куда бы они ни направлялись, от рук как христиан, так и мавров". Бернальдес признавал, что "нет более плачевного зрелища"1.

Несмотря на это признание в сострадании, Бернальдес ненавидел евреев. Упрямо отказываясь признать своего Мессию, они утратили в пользу христиан свое наследие избранного Богом народа. Роли в книге Исход теперь поменялись местами: евреи были "порочными, неверующими идолопоклонниками", а христиане — "новыми детьми Израиля". Бернальдес ненавидел евреев за то, что они высокомерно заявляли об особой милости Бога. Он ненавидел вонь, исходившую у них изо рта, в их домах и синагогах, которую он приписывал использованию оливкового масла для приготовления пищи — ведь, как ни удивительно для любого, кто знаком с современной испанской кухней, средневековые кастильцы избегали оливкового масла и использовали свиное сало в качестве основного источника пищевых жиров. Он ненавидел их ненавистью, порожденной экономической завистью, как жителей "лучших мест городов и поселков и самых отборных, богатейших земель" и как трутней-капиталистов, которые "искали процветающих занятий, чтобы разбогатеть, не прилагая особых усилий, ...хитрых людей, которые обычно жили за счет многочисленных поборов и ростовщических процентов, которые они взимали с христиан"2.