Куда отдвинем строй твердынь?
За Буг, до Ворсклы, до Лимана?
За кем останется Волынь?
За кем наследие Богдана?
Признав мятежные права,
От нас отторгнется ль Литва?
Наш Киев дряхлый, златоглавый,
Сей пращур русских городов,
Сроднит ли с буйною Варшавой
Святыню всех своих гробов?
Ноябрьское восстание и подавление его Пушкин назвал “спором славян между собою”. Конфликт разгорелся вокруг российского плана объединения славян. “Славянские ль ручьи сольются в русском море? Оно ль иссякнет?” — вот как он изобразил то, за что бились “кичливый лях” и “верный росс”. Жуковский просто укреплял империю, а Пушкин защищал единую русскую нацию и видел общеславянскую. Пушкин считал, что в польско-русской борьбе решается судьба славянства вообще, частицей русской политической нации станет каждый славянин. В этом он вторил Василию Петрову и его стихам о втором разделе Речи Посполитой. Петров мечтал, что поляки прежде остальных вступят на путь растворения в том, что Пушкин назовет “русским морем”.
Национальная мобилизация Польши в эпоху наполеоновских войн и последовавшее восстание 1830—1831 годов побудили русских людей задуматься над политическими, культурными и этническими корнями новой имперской идентичности. Процесс начался с нашествия Наполеона, набрал скорость во время конституционного эксперимента Александра I в Царстве Польском. Еще одним толчком стала теория официальной народности (окрещенная так историками), сформулированная графом Сергеем Уваровым, министром народного просвещения. Уваров писал царю, что началами, на которых зиждется просвещение русского народа — и русская идентичность вообще, — остаются православие, самодержавие и народность. Именно народность стала принципиальным новаторством Уварова — она и дала имя всей триаде.
Впервые политическую идеологию и русскую имперскую идентичность Уваров описал в докладе, представленном Николаю в марте 1832 года, будучи товарищем министра просвещения. Став министром, граф представил окончательную версию своего текста 19 ноября 1833 года. Три упомянутые начала Уваров назвал “якорем нашего спасения” — единственным средством против “всеобщего падения религиозных и гражданских учреждений в Европе”15. Причиной такого коллапса он считал Великую французскую революцию и ее последствия. России надлежало тщательно оберегать свои национальные ценности, которые если и не были уничтожены, то были вытеснены в последние десятилетия. Их также необходимо привести в согласие с “настоящим расположением умов”16.
Откуда Уваров черпал вдохновение? Бывший дипломат, назначенный в Париж в разгар наполеоновских войн, он восхищался Франсуа Гизо — ключевой фигурой в Июльской революции 1830 года во Франции. Гизо был одним из лидеров консервативного крыла французских либералов. Как Екатерина II искала у Вольтера и других философов наставлений по реформированию империи в соответствии с универсальными принципами Просвещения, так Уваров нашел в Гизо пример средней позиции между крайностями консерватизма и революции. Русский министр пристально следил за тем, как Гизо создавал общегосударственную систему образования (в середине 30-х годов они занимали аналогичные посты). С другой стороны, он отвергал то, что считал претензиями французов на изобретение универсальной модели образования, пригодной для всего мира.
Он ставил в вину французам незнание других европейских стран и отсутствие к ним интереса. Он обратил свой взор на Германию в поисках альтернативы французским обобщениям. Путеводную звезду Уваров нашел в Германии — в трудах филолога, философа и поэта Фридриха Шлегеля, который превозносил национальную культуру и традиции. Шлегель стал одним из первых творцов модели нации, основанной на общности языка и обычаев. Шлегель, в свою очередь, испытал влияние Иоганна Готфрида Гердера, создавшего романтическую концепцию нации. По Гердеру, законность государству придавал только народный дух (Volksgeist), и каждый народ имел право на свою государственность. Шлегель грезил о германском национальном государстве, объединенном вокруг Австрии, которая лучше других сохранила средневековый институт династической преемственности, аристократию и религию. Шлегель и Уваров встретились в Вене, где Уваров состоял в 1807—1809 годах при посольстве. Это было время антифранцузских коалиций в Европе, сблизивших Россию и Австрию.
Вдохновленный примером Гизо, создателя единой системы образования во Франции, и Шлегеля, апологета этнической природы нации, Уваров решил сформулировать принципы народного просвещения в России. Он искал формулу, по которой лучшие достижения европейской традиции могли бы ассимилироваться к пользе народа. В докладе царю министр вопрошал: “Как учредить у нас народное воспитание, соответствующее нашему порядку вещей и не чуждое европейского духа? По какому правилу следует действовать в отношении к европейскому просвещению, к европейским идеям, без коих мы не можем уже обойтись, но которые без искусного обуздания их грозят нам неминуемой гибелью?”17 И сам же отвечал: “Углубляясь в рассмотрение предмета и изыскивая те начала, которые составляют собственность России (а каждая земля, каждый народ имеет таковой палладиум)”18. Согласно Уварову, ими были православная вера, самодержавное правление и народность.
“Без любви к вере предков народ, как и частный человек, должны погибнуть”19, — писал граф. Это казалось ему очевидной и неопровержимой истиной. Куда сложнее он строил оборону самодержавия — начала, подвергнутого критике не только за границей, но и в России, особенно в свете идей Александра I о конституционной монархии. “Самодержавие представляет главное условие политического существования России в настоящем ее виде. Пусть мечтатели обманывают себя самих и видят в туманных выражениях какой-то порядок вещей, соответствующий их теориям, их предрассудкам; можно их уверить, что они не знают России, не знают ее положения, ее нужд, ее желаний”20. Министр утверждал, что попытки ограничить царскую власть разрушают отношения внутри государства и затрудняют развитие империи. Он полагал, что русский народ, за небольшим исключением, разделял его мнение, что подрывать основы самодержавия опасно.
Хотя народность объявлялась основой русского мировоззрения, сам Уваров определил ее на последнее место в цитируемом докладе Николаю I. Автор не видел в ней подобие современного национализма. “Народность” он понимал как национальную традицию, укорененную в русской истории, между престолом и церковью.
Как ни странно это покажется сейчас, но для того времени это было обычным делом: программу национального строительства Уваров написал на французском, который все еще оставался более привычным для русской аристократии.
Из-под пера графа вышла nationalite, переведенная в его канцелярии словом “народность”. Скорее всего, Уваров имел в виду русский образ жизни. Слово “народность” в таком значении впервые, видимо, употребил в письме известный поэт Петр Вяземский: “Зачем не перевести nationalite — народность? Поляки сказали же narodowosc. Поляки не так брезгливы, как мы, и слова, которые не добровольно перескакивают к ним, перетаскивают они за волосы; и дело с концом”21 [14]. Это письмо Вяземский послал из Варшавы, где трудился над конституционными замыслами Александра I.
Слово “народность” довольно скоро прижилось. В 1825 году Пушкин заметил, насколько распространено это слово и насколько размыто его значение. “С некоторых пор вошло у нас в обыкновение говорить о народности, требовать народности, жаловаться на отсутствие народности в произведениях литературы — но никто не думал определить, что разумеет он под словом народность. Один из наших критиков, кажется, полагает, что народность состоит в выборе предметов из отечественной истории, другие видят народность в словах, то есть радуются тем, что, изъясняясь по-русски употребляют русские выражения”22, — писал поэт.
Согласно Уварову, народность — традиционный образ жизни, смысл в сохранении двух других элементов русской идентичности — православия и самодержавия — в эпоху, когда повсюду внедряются новые европейские идеи. Если в Европе идея нации органически связана с принципом народного представительства и превращалась в антоним абсолютизма, в России ей надлежало укрепить неограниченную власть монарха. Граф не стремился оправдывать абсолютизм божественным правом, что было привычным объяснением в то время, и не обращался к аргументам церкви. Напротив, он связал самодержавие и народность, заявив, что “вопрос о народности не имеет того единства, какое представляет вопрос о самодержавии; но тот и другой проистекают из одного источника и совокупляются на каждой странице истории русского народа”23. Однако он не дошел до утверждения, что источником самодержавия является русский народ.
Уваров избирательно подходил к укоренению западной идеи национальности в России. Не перенимал идеализацию национального языка и культуры Шлегелем. Он говорил о приверженности старинным началам. Пестрота народов и религий в Российской империи делала ставку на этническую определенность русских весьма рискованной. Ноябрьское восстание 1830 года убедительно показало, чем это могло обернуться. Никто не мог гарантировать и того, что в будущем русский национализм не увидит отличия между пользой для народа и для царя, правами одного и другого. Уваров припрягал народность к самодержавию в интересах последнего. Доклад он свой закончил словами о своей ответственности “перед Богом, государем и отечеством”24. Эти слова напоминали “веру, отечество и государя” адмирала Шишкова, возглавлявшего государственную пропаганду во время войны с Наполеоном, и показывали укорененность триады в российской традиции.
Несмотря на консервативные намерения Уварова, он ввел в русский политический словарь понятие народности и тем проложил путь для европейского национализма. Если Феофан Прокопович, главный идеолог Петра I, отдавал предпочтение “отечеству”, то Уваров строил на фундаменте, заложенном еще “Синопсисом” 1674 года, в котором мы видим бенефис славено-российского “народа”. Каким значением наполнится на практике термин “народность”? Пока было не ясно. Не понимали этого слова точно ни граф, ни царь, которому тот адресовал свой доклад. Дебаты о народности и ее политическом смысле займут несколько десятилетий. Каковы пределы русской нации? Хватит ли подданному верности престолу и православию, чтобы к ней принадлежать, — или же “русскость” должна подразумевать и нечто другое: происхождение, этничность, язык, культуру? Нигде этот вопрос не стоял так остро, как на бывших восточных окраинах Речи Посполитой после польского восстания 1830—1831 годов.
Глава 6
Борьба за пограничье
Вначале июня 1831 года, в разгар восстания, Николай I предложил Австрии и Пруссии отодвинуть рубежи Царства Польского несколько на восток, но после взятия Варшавы передумал. В ответ на поставленный по-новому польский вопрос император издал в феврале 1832 года Органический статут, в котором изложил свои планы на будущее Царства Польского. Статут лишал его многих прав, данных Александром I: ликвидировались сейм, отдельная армия и особая коронация. Фельдмаршал граф Иван Паскевич был награжден титулом светлейшего князя Варшавского и назначен наместником Царства Польского. Его задачей было интегрировать Польшу в Российскую империю.
Решение связать Царство Польское и империю значительным образом повлияло на имперскую политику немного восточнее — в губерниях, которые вскоре назовут Западным краем. Это были аннексированные при Екатерине II украинские, белорусские, литовские и латвийские земли, расположенные между Польшей и Центральной Россией. До Ноябрьского восстания Романовы не совсем понимали, что с ними делать. Не был исключением и Николай. Подобно отцу, императору Павлу, и старшему брату, Александру I, он не считал, что разделы Речи Посполитой были в интересах России. Но, как и они, он не чувствовал, что может позволить себе вернуть эти земли полякам. В 1827 году государь ответил великому князю Константину как раз на такое предложение: “Пока я существую, я никак не могу допустить, чтобы идеи о присоединении Литвы к Польше могли быть поощряемы”1. Тем не менее Николай верил, что подобная твердость не мешала ему “быть столь же хорошим поляком, как и хорошим русским”2. Очевидно, он имел в виду исполнение обязанностей императора российского и царя польского. В первые дни Ноябрьского восстания польский министр финансов острил, что “польский король Николай воюет с русским императором Николаем”3. С поражением Ноябрьского восстания не осталось никаких сомнений в том, кто из них победил. Надежда на возвращение Варшаве восточных воеводств Речи Посполитой растаяла.
Тогда же, в сентябре (когда еще не все повстанцы сложили оружие), император своим тайным — и даже устным — распоряжением учредил для надзора над этой буферной зоной особый орган. Именовался тот Комитетом о делах западных губерний или, короче, Западным комитетом. Созданный по устному секретному указанию императора, комитет должен был рассматривать “разные предположения по губерниям, от Польши возвращенным”4. Впервые после разделов в Санкт-Петербурге появилось ведомство, ответственное за работу именно с аннексированными территориями. Конечной целью была их интеграция в империю, которая должна была произойти быстрее, чем в случае с Царством Польским. В 1763 году Екатерина II русификацию (обрусение) сделала целью для Смоленщины и Войска Запорожского. Теперь ту же политику станут проводить и в Западном крае — перемены коснутся администрации, законодательства и общественного устройства, чтобы привести их к общему знаменателю с остальными имперскими территориями.
Модель имперской экспансии и включения новых территорий, основанная на сотрудничестве с местными элитами, потерпела поражение в случае с территориями, аннексированными у Польши. Ноябрьское восстание показало эту неприглядную правду российскому правящему классу. Польская элита восстала, и у правительства не было иного выбора, кроме как менять свою политику. Народные массы, за чей счет и существовал договор с шляхтой, состояли главным образом из восточных славян. Но среди них преобладали униаты. Во время восстания господа, поляки-католики, призывали на помощь украинцев и белорусов как близких по вере и часто эту помощь получали. Правительство решило вбить клин между панами и холопами.
В ноябре 1832 года Западный комитет подготовил указ, направленный на сокращение числа жителей западных губерний, могущих претендовать на дворянское звание, включая права на покупку земли и крепостных. Эта мера должна была ослабить влияние польской шляхты. Затем, в 1840-х годах, Николай помог “русскому” крепостному введением инвентарей — документов, которые формально ограничивали его повинности перед господином. Дворянская империя, насколько могла, становилась на сторону украинских и белорусских крестьян против польских аристократов. Сверх того, Петербург упразднил городское самоуправление и отменил Литовский статут, который до тех пор лежал в основе местных правовых норм. Такая политика затронула все бывшие восточные воеводства Речи Посполитой — в том числе территорию бывшей Гетманщины, в преданности которой сомнений не было.
