Москва и татарский мир

Как видим, Москва заигрывала с весьма масштабным и неоднозначным политиком той эпохи, надеясь в случае принятия Шейх-Ахмедом предложения великого князя об «опочиве» в дальнейшем (после его отъезда обратно в Степь) воздействовать через него на события в татарском мире. Однако не исключено, что при положительном (для ордынского хана) развитии событий он мог бы «забыть» все «заботы» о нем великого князя и усилия Москвы могли бы окончиться ничем. Здесь важно отметить то обстоятельство, что Москва вела себя как бывший вассал, коварно вынашивающий планы фатальной мести своим прежним сюзеренам; она старалась использовать все возможные варианты своего «внедрения» в степную политику, даже самые маловероятные, не боясь провала.

Неизвестно, как сами татарские династы воспринимали предложения великого князя и его самого как потенциального партнера. Если такие политические фигуры, как последний хан «Престольного владения» Шейх-Ахмед, видимо, не рассматривали московского великого князя и его «русский улус» как приемлемое для себя место (их политические амбиции были выше и нередко затуманивали их разум), то фигуры «помельче» — те, кто правил в Тахт Иле недолго или как соправитель (и, видимо, прочно не ассоциировал себя с этим троном), не исключали выездов к столь «гостеприимному» соседу: хан Саид-Ахмед и его беклербек Хаджике просились к великому князю «на постой». Думаю, общее восприятие татарской элитой московского правителя можно свести к образу временного тактического союзника, которого в случае своего успеха можно не принимать более в расчет.

Несостоявшиеся эмигранты из Крыма

(1516—1533 гг.)

Как уже говорилось, весной 1502 г. сильно ослабевшая Большая Орда была полностью разгромлена крымскими войсками во главе с Менгли-Гиреем. В крымском послании в Москву от имени хана Менгли-Гирея было сказано:

После присоединения улусов Большой Орды Крымское ханство резко усилилось, а хан Менгли-Гирей начал именоваться «Великие Орды великим царем».

Ликвидация Большой Орды в 1502—1504 гг.[77], переход ее регалий и функций в позднезолотоордынском пространстве к Крымскому ханству, усиление Московского княжества привели к серьезному изменению конфигурации политических союзов в Степи. Если в XѴ — начале XѴI вв. фактор борьбы с Большой Ордой был решающим для других наследников Улуса Джучи (включая и Москву), то начиная со времени ее гибели на первое место вышло соперничество Крымского ханства с другими претендентами на роль первого преемника канувшей в лето империи. Эту роль постоянно примеряла на себя Ногайская Орда (несмотря на нечингисидское происхождение ее правителей), а позже в борьбу за обладание всем золотоордынским наследством начинает включаться Московское государство. Другие татарские политии, за исключением территориально отдаленного и относительно малонаселенного Сибирского ханства, оказались вовлеченными то с одной, то с другой стороны в эти противоборства, длившиеся с 1520-х гг. до московского завоевания Поволжья272.

Методы и тактики, используемые Москвой в этом противостоянии, были не только военными, но и дипломатическими. Им и посвящен нижеследующий текст.

В 1516 г. в Крыму началась междоусобная война. Против действующего хана Мухаммед-Гирея бин Менгли-Гирея выступил его родной брат Ахмед273. Будучи, как и Мухаммед-Гирей, сыном Менгли-Гирея, Ахмед являлся калгой — наследником крымского престола. Отношения между братьями были несколько натянутыми, и Ахмед держался дистанцированно от двора хана. Для Москвы, по-видимому, такие события служили сигналом к активизации своих дипломатических усилий.

Кем был Ахмед? К его личности стоит присмотреться внимательнее. Думаю, крымского султана Ахмеда вполне можно отнести к тем, кто мог бы стать во главе Крыма, и в дальнейшем, при реализации данного варианта развития событий, играть значительную роль в позднезолотоордынской политике в целом и во взаимоотношениях с Москвой в частности. Его амбиции, вполне отчетливо прослеживаемые по аутентичным источникам, служат тому доказательством.

Занимавший пост калги при своем брате-хане Мухаммед-Гирее I (1515—1523 гг.) Ахмед, судя по всему, трезво смотрел на политику и личность брата, крепко дружившего с алкоголем (дипломатические документы не оставляют в этом никакого сомнения274[78]), и, соответственно, периодически заводившего дела ханства в тупик: «ты своею мыслью не умеешь» делать дела, упрекал Ахмед хана275. А эти дела, судя по данным тех же источников[79], действительно часто нуждались в корректировке. Периодическое пьянство с «любимыми женами»277, и не только с ними, похмелье на следующий день и, соответственно, невозможность принимать адекватные решения приводили к тому, что, как сетовал Ахмед московскому представителю, «нынеча брат наш (Мухаммед-Гирей I. — Б. Р.) царь, а сын у него царь же, а князи у него цари же, водят им куды хотят (выделено мной. — Б. Р.)», т. е. хан не имеет своего мнения и слушает и сына — султана Бахадур-Гирея, и своих карачи-беков (князей), и, видимо, и других представителей политической элиты ханства. Судя по всему, Ахмед в определенный момент решил взять бразды правления в свои руки, рассудив, что нынешний хан к делам управления не способен. Он стал прикладывать усилия в этом направлении.

Ахмед покинул Крымский полуостров и удалился в свой юрт на Нижнем Днепре у крепости Ак-Чакум (Очаков). Калга решил самостоятельно заняться внешней политикой — поискать себе союзников за пределами Крыма (он ссылался с «волошским», который был «со царем не в миру»278), в том числе и в Москве. Он послал своего старшего сына Геммета воевать Литву, несмотря на мир между ней и Крымом. При этом он заверял Василия III в своей «дружбе» и «братстве», давая рекомендации, как действовать в случае радикального ухудшения отношений с ханом279[80]. Калга строил далеко идущие планы совместного с Василием завоевания Киева, Вильно и Трок280[81].

В определенный момент Ахмед вышел на первые роли в плане контактов с великим князем — традиционный «друг» Москвы князь Аппак жаловался московскому представителю:

Причем Ахмед был крайне уверен в своей политической и военной мощи — он самоуверенно заявлял московскому послу, что «без меня царю ничего не учинити», «царя яз ся не блюду, не мочи ему мне ничего учинити», в случае обострения отношений с братом он станет создавать военные проблемы польскому королю — «другу» хана, «поемлет» города у черкасов, в случае проволочек с отправкой московского посла на Русь он лично обеспечит его беспрепятственный проезд до границ Московии — в общем, планов и амбиций у него было очень много282. В числе прочего Ахмед просил у великого князя какой-либо городок «на своей украйне от Новагородка от Северского, где бы мне (Ахмеду. — Б. Р.) стояти, а оттоле бы мне Литовская земля воевати», ссылаясь на подобный литовский опыт — султан вопрошал посла Василия III:

В доказательство лояльности великому князю Ахмед предлагал Василию взять в аманаты (заложники) своего младшего сына, чего прежде никогда не бывало в отношениях между Москвой и Крымом (так как ранее, во времена единого Улуса Джучи, как раз московские князья как вассалы хана отправляли своих сыновей в залог «дружественно»-зависимых отношений в Орду). Ахмед привел младшего из своих сыновей к представителю великого князя в Крыму и спросил мальчика: «Чей ты сын?» Юный султан отвечал: «Яз великого князя сын»284[82]. Однако Москва, судя по всему, не особо верила татарскому султану — московский посланец писал своему патрону:

Для неверия в «дружбу» татарских «коллег» в целом и самого Ахмеда в частности у великого князя были веские и постоянные доказательства — к примеру, еще в 1509 г. Ахмед, в числе других крымских вельмож, «силу учинили… боярину Костянтину Заболотцкому», московскому послу в Крыму286. Чуть позже, перед смертью хана Менгли-Гирея, Ахмед приходил на «украинные места» великого князя, причем его людей «побили», но сам он «в малых людех утек»287.

Уже во времена «дружбы» с великим князем, в 1517 г., после смерти в Крыму московского посла Ивана Мамонова Ахмед «взял с Иванова двора силою аргамак сер; а Иван тот аргамак купил на великого князя имя (выделено мной. — Б. Р.), дали на нем в Кафе сто и тритцать рублев (сумма немалая. — Б. Р.). Да того же дни царевич Ахмат посылал в Иваново стадо коней смотрити, да взял из Иванова стада Ивановых коней конь да мерин»288. Причем, что интересно, с татарской точки зрения Ахмед не совершал ничего противоправного — как он сам заявил заменявшему посла Мите Иванову по поводу последнего случая с лошадьми, «наша пошлина Иванов живот (имущество. — Б. Р.) пересмотрити и запечатати… а мне взяти своя пошлина кумартка».289.

Другое дело, что Москва не хотела особо вдаваться в нюансы татарских традиций налогообложения, видимо, считая, что к этому времени (начало XѴI в.) она уже не является холопом ордынского (т. е. в это время — крымского) хана, соответственно, не является «субъектом права» татарского мира, и не должна ничего платить, рассматривая подобные ситуации как чистый грабеж. Татарская же сторона продолжала традиционно воспринимать московского князя как своего «холопа» (употребляя данный термин по отношению к великому князю в переписке с польским королем, но никогда напрямую в переписке с Москвой290[83]), обязанного ей данью[84]. Здесь мы наблюдаем традиционный конфликт политических культур переходного периода, когда Москву уже не устраивали трибутарные отношения ордынского прошлого и она начинает претендовать на равные роли с татарами, но пока не решается открыто заявить об этом, постепенно накапливая военную мощь, а татарская сторона все еще и фактически, и «юридически» (т. е. в рамках традиций, восходящих к завоеванию Бату русских княжеств в 1237—1241 гг.) занимает вышестоящие позиции сюзерена.

Ахмед «дружил» с московским князем, чтобы тот поддержал его в борьбе с ханом. Москва неспроста не особо доверяла Ахмеду — он явно вел свою политическую игру, видимо, рассматривая московского великого князя только как тактического временного союзника, как в свое время его отец Менгли-Гирей рассматривал Ивана III. Вскоре калга помирился с ханом — правда, ненадолго291. Ахмед пытался выстраивать отношения и с османским султаном, пытаясь играть против брата. В начале 1519 г. Ахмед отправил в султанат своего сына Геммета за военной помощью против хана292. Видимо, калга рассчитывал свергнуть брата с помощью янычар и завладеть ханским троном293.

При этом сам Ахмед, судя по всему, был трезвым политиком и рассматривал в числе прочих и ситуацию, когда все его далеко идущие планы терпят полное фиаско. Видимо, чтобы подготовить «тылы» для такого случая, уже к 1515 г. он стал рассматривать возможность своего переезда в Московское государство. Посольская речь к султану от 1515 г. содержит некоторые подробности его просьб в Москву:

Как видим, Ахмед традиционно для этого периода собирался выезжать «частью орды» — с достаточным количеством своих людей. Ему было обещано право свободного отъезда из Москвы в случае его желания.

К 1517 г. Ахмед уже явно довел свои мысли о переезде до московского посла в Крыму:

Заметим, запросы Ахмеда были не ниже Касимовского ханства — менее престижные московские юрты его не интересовали. Ахмед написал Василию III письмо, в котором говорил, что хочет уехать в Московское государство, но прежде он желает услышать заверения великого князя в том, что получит именно Мещерский Городок297. Василий согласился с этим:

В этом же письме Василий III сообщал, что Мухаммед-Гирей намеревался «зарезервировать» Мещерский Городок для одного из своих сыновей. Однако великий князь заверял Ахмеда в том, что в случае его приезда в Московское государство Мещеру получит он.

Собираясь отъехать в Москву, Ахмед учитывал, что большая часть слуг оставит его, и писал о своем приезде только с теми, которые его «похотят»299. Видимо, в Московию приезжала только меньшая часть окружения Джучидов. Большинство из уланов, князей, мирз и др. оставалось на своей родине. Возможно, московские юрты попросту не смогли бы принять всех людей татарских династов, пожелай они все выехать вслед за своим сюзереном.

Согласно детальным инструкциям, данным московским переговорщикам в Крыму300, Москва была уверена, что альянс с ханом, столь нужный в это время, был бы невозможен, узнай крымская сторона о переговорах с Ахмедом. В то же время московские послы понимали, что позиции Ахмеда в Крыму весьма шатки и не исключено, что он будет вынужден бежать в Москву в любую минуту, спасая свою жизнь. Но если это произойдет до подписания договора с Крымским ханством (а именно на это были направлены основные внешнеполитические усилия Москвы в это время), это могло бы означать серьезный регресс в переговорном процессе.

В итоге в обстановке секретности султан Ахмед был убит зимой 1518/19 гг. другим Гиреем — султаном Алп-Гиреем бин Мухаммед-Гиреем. Опасаясь за свои жизни, сыновья Ахмеда бежали в Стамбул301. Двойная дипломатическая игра Москвы увенчалась для нее успехом — договор с Крымом был заключен, но был потерян потенциальный союзник — султан Ахмед, для которого эта игра закончилась фатально. В случае же его отъезда в Московское государство, вариант которого рассматривал как сам Ахмед, так и Москва, последняя приобретала бы эффективное средство давления на политику Крымского ханства, каковым когда-то являлся для Ивана III Нур-Даулет. Учитывая как амбиции Ахмеда, рассмотренные выше, так и его фактическое положение и политику в Крыму, это средство могло оказаться весьма эффективным.