Божьим словом, стилетом и пистолетом

Поначалу слова Элизы меня взбесили, но немного подумав, я успокоилась, потому как Элиза полностью права. После этого в вылазку за стены замка на охоту за мародерами, грабящих наших крестьян, я отправилась только один раз и именно так как говорила Элиза — вместе с ней, ее Джордж прикрывал наши спины, а мой Франсуа остался командовать в замке. В этот раз я сама не выстрелила ни разу и отдала Элизе свой многозарядный мушкет. Получив такую игрушку, моя старая подруга, что называется, отвела душу — она застрелила не менее дюжины мародеров.

Должна заметить, что это была очень странная банда — в ней были и испанцы-католики, и гугеноты-фрондеры, и немецкие лансдкнехты всех мастей — католики, лютеране, кальвинисты. Мы это поняли позже, когда собирали оружие и трофеи. И в этих самых трофеях мы нашли Библии и Евангелия на нескольких языках — католические на латыни, гугенотские — на французском, и на немецком — лютеранские и все прочие.

Выходит, страсть к грабежу и убийствам может объединять, даже казалось бы, непримиримых врагов?

К Рождеству 1652 года вокруг Монфланкена стало достаточно безопасно — враг изгнан, и мои люди полностью контролируют все дороги баронии и соседних поместий, так что ездить можно уже было спокойно и в безопасности, народ начал робко возвращаться домой, и восстанавливать разрушенное. И самое главное — Фронда в Париже закончилась полностью, и еще в октябре в Париж как триумфатор вернулся юный король Луи XIV. А чуть позже, 3 февраля 1653 года в Париж, из краткого изгнания вернулся Мазарини — под неистовые овации встречавших его жителей Парижа. Но это я немного забегаю вперед.

В Рождество 1652 года к нам в гости вновь приехала Мари-Жильберта, впервые за все это время рискнувшая выйти за стены шато. Сейчас, когда непосредственная угроза ее жизни и жизни ее детей исчезла, она уже не падала на колени, и не умоляла нас, но вела себя скромно и разумно, как честный человек, понимающий, кому и чем он обязан.

— Ваша милость, госпожа баронесса, я понимаю, что должна вашей семье безумно много, и я понимаю, что у меня не средств расплатиться. Семья моего покойного супруга отказалась мне помочь.... Я в отчаянии...

— Вы еще молоды и можете вновь выйти замуж. Кроме замка, который требует расходов на свое содержание, у вас есть земли, которые приносят доход. Если вы подберете хорошего управляющего, то лет за десять не только восстановите разрушенное хозяйство, но и сможете за счет этих доходов погасить ваши долги нам.

— Но это долго, ужасно долго!

— А мы никуда не торопимся. Мы понимаем, что сейчас у всех соседей огромные убытки и разорение.

— Я хочу предложить немного другое решение. А именно. Вполне понятно, что мой сын, Гаспар де Колиньи унаследует титул и часть земель рода Колиньи. А вот моя младшая дочь, Мари-Элизабет, именно она и унаследует Бонагюй. У вас есть сыновья, не так ли?

— Да, и что?

— Я предлагаю заключить династический брак так сказать, моя дочь выйдет замуж за вашего сына, когда они подрастут, конечно же. И таким образом две ветви рода соединятся, и замок, который как мне кажется дорог вашему супругу, останется в собственности рода де Рокфёй.

— Теоретически звучит хорошо и правильно. Но что решат дети, когда вырастут? И главное — что сделаете вы, если вновь выйдете замуж? Вы молоды и привлекательны, так что все возможно. В таком случае все решать будет ваш новый супруг, не так ли?

— Хммм... Надо посоветоваться с судьями и юристами. Но думаю, что все можно решить брачным контрактом, главным условием которого станет именно то, о чем мы говорим.

Мы долго спорили и совещались, и в итоге пришли к компромиссу, который подписала Мари-Жильберта. Мы договорились о следующем:

Мари-Жильберта де Колиньи, урожденная мадмуазель де Рокфёй, признает в качестве своего долга все расходы понесенные семьей де Рокфёй для обороны ее замка Бонагюй во время этой войны в сумме 5 тысяч ливров. ( Реально мы потратили несколько больше, но я не стала мелочиться).

Эти деньги Мари-Жильберта обязуется выплатить семье де Рокфёй за десять лет, начиная с1657 года.

Залогом по этой сделке является сам замок Бонагюй и земли вокруг него, в случае если в указанный срок долг не будет погашен, замок и земли возвращаются в собственность семьи де Рокфёй.

В случае если Мари-Жильберта вновь выходит замуж, ее супруг не получает никаких прав на замок и земли.

В случае, если ее дочь, Мари-Элизабет де Колиньи решит выйти замуж за моего сына, то замок Бонагюй и земли вокруг него становятся ее приданным, и погашение долга на этом прекращается.

Договор это был подписан в трех экземплярах — по одному для каждой из сторон, и третий экземпляр — для архива суда.

Лично меня больше всего устроил бы простой возврат денег, пусть даже и с опозданием, позже чем через десять лет. Франсуа тоже. Ну а династический брак дело такое, трудно предсказуемое, я лично сына заставлять не буду, если он полюбит другую девушку, даже нищую и простолюдинку. Мари-Элизабет обещает вырасти красивой девушкой, но сердцам не прикажешь.

Комментарий на полях рукописи другими чернилами и другим почерком:

"Тогда никто не мог предположить, что этот договор станет причиной долгой судебной тяжбы, тянувшейся восемьдесят лет! И в выигрыше окажутся дальние родственники де Рокфёев, ни лиарда не потратившие на войну с фрондой и испанцами!"

Пять тысяч ливров — большая сумма, очень большая. Но война штука ужасно разорительная и она всегда требует трех вещей:

Денег, денег и еще раз денег.

Больших денег.

Очень больших денег.

Поэтому я решила лишить фрондеров, еще остающихся в Бордо, денег. По крайней мере их части, той части которая зависит от меня и моих соседей.

Я с самого начала войны старалась изъять серебро из оборота. Для чего со своими крестьянами, за все, что у них покупала, старалась расплачиваться именными расписками, например "Жаку Маршану за три воза сена — 10 су", объясняя всем две важные вещи:

Первая, по этой расписке деньги у меня или моего управляющего получить сможет только он сам, или кто-то из его семьи и никто другой (мы ведь все друг друга знаем). Любым грабителям он может отдавать такую расписку совершенно спокойно — у меня второй экземпляр сохранится и он получит свои деньги после войны. Ну а если какой-то грабитель и мародер сунется к нам за наличными деньгами с такой распиской, то получит в расплату не деньги, а топор палача или петлю на ближайшем дереве.

Вторая — эти расписки я и мой управляющий примем в погашение уплаты подлежащих мне налогов.

Большинство с этим соглашались, и только самые упрямые и недоверчивые требовали деньги. Мы платили и не жадничали. Теперь, когда война закончилась, мой управляющий выплачивает всем по таким нашим распискам. И выплачивает даже с некоторыми процентами, как за предоставленный мне кредит — я так приказала. Да, я понимаю, что я трачу несколько больше, чем следовало бы на первый взгляд. Но я уверена — эти деньги не только послужат доброму делу восстановления разоренного войной, но и чуть позже вернуться ко мне новыми прибылями. Интендант финансов, Кольбер, называет такие действия "кредитной мультипликацией" — кажется так, я не очень сильна во всех этих ученых терминах, могла что-то и спутать. Но когда я была в Париже в марте, и советовалась с ним, он сказал по сему поводу, что я поступаю мудро.

В Париже, мне удалось договориться с Мазарини о том, что я приму участие в переговорах о мире и сдачи Бордо без боев на почетных условиях. Благо и некоторый опыт переговоров у меня есть, и главное у меня есть мой личный, семейный интерес к тому, что бы Бордо не был разрушен осадой и штурмом.

Дело в том, что уже много лет и моя мама, и я с Франсуа веду дела с купцами в Бордо, именно они и продают в розницу и мелким оптом наши товары — вино, простое и крепкое, арманьяк, парфюмы, зерно, ткани и другое. Именно в Бордо базируются мои яхты, которые и перевозят оптовые партии наших товаров морем. И самое главное — у самых богатых купцов и банкиров Бордо мы храним часть наших денег. Часть, наличными, медью, серебром и немного золотом мы храним в нашем замке, совсем немного хранили в подвале нашего дома в Монфланкене. Из тех денег, что в Бордо, часть вложены в совместные торговые операции с купцами, часть одолжена банкирам. К концу 1653 года сумма всех наших авуаров в Бордо, включая не полученные проценты в банках и доходы за время войны ( а ведь торговля во время войны вовсе не прекратилась!) превысила шестьдесят тысяч ливров. Еще около десяти тысяч ливров у семей Элизы, моей подруги, дамы -урсулинки Агнессы де Сент-Обэн и капитана моей стражи Жака Ла Коссада. Мы собрали все векселя, контракты и прочие обязательства бордосцев, и оказалось что всего у меня и примкнувших ко мне соседей, общий коммерческий интерес в Бордо составил более ста десяти тысяч ливров. И все эти годы войны бордосцы пользуются нашими деньгами, оплачивая ими наемников — и испанцев и прочую шваль. Понимаю, что они это делают по приказу негодяев Конде и Конти, но все же, все же. И если еще год тому, с этим ничего нельзя было поделать, то теперь, ситуация однозначно переломилась, и требуется срочно изъять деньги из Бордо, резко уменьшив их возможности финансировать войну, тем самым сократив ее, и уменьшив число жертв.

И я задумалась — а как это сделать? Вывод оказался простой — придется самой туда поехать и договариваться с купцами, с банкирами, с лидерами фронды из местных жителей. Скорее всего, с Конти и его сестрицей договориться не удастся — уж очень они упрямы и глупо-эгоистичны, но поговорить и сделать им разумное предложение по поручению Мазарини я обязана. Это просто, но весьма опасно. Когда я заявила дома что собираюсь направиться в Бордо для переговоров о мире, моя семья даже слушать не захотела об этом. Но моя семья согласилась со мной после долгих (целую неделю!) бурных дебатов. В итоге решили — в Бордо мы поедем вчетвером: я, Элиза, Агнесса де Сент-Обен и мадам Оливия Ла Кассад, супруга капитана стражи. Агнесса и Оливия едут со мной потому, что они лично и их семьи вели дела с незнакомыми мне купцами и торговцами, и в этих торговых домах меня могут не только не выслушать, но даже и на порог не пустить. Ну что ж, не самая плохая компании для такого приключении — у каждой из дам за плечами собственное кладбище из испанцев, фрондеров и прочих негодяев, и пользоваться пистолетами они умеют великолепно. В этом меня убедил капитан — оказывается, он охотился на мародеров вместе с супругой! Выходит, не мы одни такие авантюристы и это прекрасно.

И вот, мы, четыре дамы, одетые монашками, везем в осажденный Бордо три фургона муки (эта мука привезена мамой из Берри, в окрестностях и Монфланкена, и тем более Бордо, хлеба уже давно не осталось, и он взлетел в цене до небес, так что бедняки давно голодают). Мука, привезенная нами, пойдет на монастырские и церковные кухни для раздачи хлеба именно беднякам, которым нечего терять, как главный элемент пропаганды мира — закончите войну, подвоз хлеба возобновиться и у вас снова появится достойная работа.

Почти до самых стен Бордо — мы расстались менее чем в дне пути — нас сопровождали наши мужчины, трое моих братьев, они все уже почти два года воюют под началом Франсуа, который в этот раз остался хозяйничать дома, наводить порядок в Монфланкене, и супруги Агнессы и Оливии со своим людьми.

Перед тем как мы расстались, Джон Френсис, сказал мне по-английски, дабы остальные не поняли:

— Мари, ты мне очень помогла, и ты мне безумно дорога, почти как моя любимая Джейн. Прошу тебя, сестра, не рискуй и сразу передай этому болвану Конти, этому испанскому фрондеру, что если, упаси Господь, с тобой, хоть что-то случится, даже сущая мелочь, я лично пристрелю его самого, а его взбалмошную дуру сестру, эту распутную шлюху, изловлю и продам в самый грязный бордель Лондона, в котором она получит наконец то, к чему стремится всю жизнь.

Но Джордж и Ла Кассад услышали, все поняли и добавили:

— Мари, а от нас передайте этому испанскому холую и тем, кто его поддерживает, если что, то мы разнесем в клочья весь этот городишко пушками, и не только превратим его в руины, но и засыплем это место солью. У нас достаточно друзей в королевской армии, и они нам помогут в этом!

— Спасибо, друзья мои, мы это понимаем и обязательно передадим вождям восставших.

Однако ничего не случилось, мы, конечно же, были вооружены до зубов (и даже более, но об этом позже и по секрету я расскажу только тебе дорогая сестра).

И вот, в последний четверг апреля 1653 года мы уже врат города. На въезде в Бордо, у ворот стояла стража из местных фрондеров и испанцев, причем они явно были настроены враждебно друг против друга. Первым к нам подошел какой-то идальго, и спросил по-испански:

— Кто вы такие и зачем направляетесь в город?

— Монахини, как вы можете видеть, мы везем муку на церковные кухни....

— Да? Муку? Сейчас проверим... Эй, вы, идите сюда! — он позвал солдат, и двое из них стащили один мешок на землю и развязали его.

— Это мука, синьор! — доложили они этому идальго.

— Высыпайте ее на землю! — скомандовал этот безумец. Солдат вздрогнул, услышав такой жестокий приказ, едва не уронил мешок, рассыпав немного муки на землю.

И тут я не выдержала, ибо уничтожать хлеб — это смертный грех и святотатство, уничтожать хлеб, когда вокруг голодают — святотатство и грех вдвойне, и что называется я "взорвалась" и заорала, указывая на этого идальго:

— Именем Святой Инквизиции повелеваю — схватите этого святотатца, оскверняющего хлеб, и немедленно повесьте его!

Мои слова были восприняты всеми солдатами положительно — в их глазах уничтожать хлеб во время голода это хуже чем смертный грех, да и по их виду было понятно, что досыта они ели уже очень давно. Большинство солдат было готово мне подчиниться сразу, но один из них, усомнился:

— А кто вы такая, мадам? Да и вообще, плевать я хотел на инквизицию, я гугенот!

— Да, сестра, вы правы, уничтожать хлеб — это грех, но кто вы? — с поклоном спросил другой идальго.

И тут я достала тот самый документ, выданный мне уже давно Его Преосвященством Главой Инквизиции и украшенный символами Инквизиции:

"То, что делает подательница сего, виконтесса Мари де Ла Фер, делается с моего одобрения и на благо Испании.

Антонио де Сотомайор"

Да, я знаю, что дон Антонио умер еще пять лет тому, и что сейчас Инквизицию возглавляет дон Диего де Арсе и Рейносо (Diego de Arce y Reinoso). Мне повезло, имя дона Антонио на памяти у всех, а с доном Диего я тоже была знакома, именно он принял из моих рук "подарок" — скрытых мусульман, я надеюсь, если меня потащат в суд инквизиции, он меня простит. Он, новый глава Инквизиции, может отменить мандат, выданный его предшественником, но он и только он. Кроме Папы в Риме. А тут все обязаны подчинится. Так что обошлось — этот документ подействовал на всех. Но на всякий случай, мой револьвер уже был у меня в руке, и остальные дамы не бездействовали.

Пошептавшись, и испанцы и бордосцы не стали продолжать копаться в муке. Впрочем, в мешках была только мука. Оружие у нас у всех скрыто под габитами, а в наших сумах только вещи и документы, подтверждающие долги бордосцев. В итоге муку оставили в покое, нас пропустили в город, а бордосцы перешептывались за нашими спинами "Виконтесса? Та самая виконтесса, о которой ходят легенды?" "Она привезла хлеб? Значит войне конец?"