Prezident L

Но в Бресте случился сбой. Задержали молодого оппозиционера, которого уличили в нелегальном пользовании интернетом, оскорбительных для государства комментариях в социальных сетях и в переписке с некоторыми польскими политэмигрантами. Инкриминировали ему мелкую кражу: сотрудники МВД "нашли" у него чужой мобильный телефон. Решили дать "стандарт" — год-полтора в колонии. Это по-божески, ведь могли найти наркотики и влупить лет семь-восемь.

Но неожиданно суд его оправдал. Это беспрецедентное за полвека событие произошло потому, что судья встречался с дамой, племянником которой был этот оболтус. Оказалось, что парнишка через несколько недель должен был ехать на учебу в Вильнюс в один из эмигрантских белорусских университетов, мама уже заплатила за это немалую сумму, и садиться в тюрьму ему было никак нельзя. Уж трудно сказать, какими методами убеждения воспользовалась его женщина, но на заседании судья неожиданно потребовал осмотреть украденный телефон. Он взял его в руки, открыл крышку и обнаружил, что она маркирована печатью спецотдела МВД, имела инвентарный номер и имя сотрудника, за которым этот телефон был закреплен. Оказалось, что это тот же опер, который и нашел телефон. Оппозиционера оправдали за отсутствием состава преступления. И молодому повесе удалось ускользнуть в Польшу до того, как на него "повесили" новое дело, и оттуда он от всей души публично поблагодарил судью за принципиальность.

Это вызвало грандиозный скандал. В столице посчитали поступок судьи демаршем и нарушением всех законов судейской этики. Его тут же смешали с грязью во всех республиканских СМИ, о нем, как об идиоте, высказались председатель Верховного суда Западной Беларуси, генеральный прокурор и сам президент Георгий Александрович. Естественно президент тут же приказал отстранить судью от должности.

Зато оппозиционные СМИ, польские телеканалы и газеты вышли с огромными передовицами в защиту опального судьи. Его называли "героем", "совестью нации", "идеалом судьи", хотя до этого он десятки раз сажал оппозиционеров по таким же сфабрикованным обвинениям. Его поддержали лидеры Евросоюза, президент Америки упомянул его в своей речи в послевоенном Тегеране. Ему тут же открыли польскую визу, хотя всем белорусским судьям въезд в Евросоюз был давно запрещен. Скорее всего, его бы посадили, но вдруг сразу два брестских судьи поддержали коллегу. Один из них вел резонансное политическое дело и взял самоотвод, рассказав, что оно содержит сфальсифицированные доказательства. Другой проголосовал против лишения судьи статуса на дисциплинарной коллегии и записал в решение "особое мнение", в котором фактически оправдал коллегу. Дальше кто-то "слил" информацию о реальном количестве дел, которые проходили по "особому производству".

Зачинщика судейского бунта попытались задержать, но он укрылся в польском консульстве. На его защиту вышли десятки человек, родственники которых были таким образом осуждены. Они требовали пересмотра приговоров и правды.

И судей, и пострадавших от судебной системы людей неожиданно поддержал младший сын первого президента — Николай. Он уже находился в Беластоке. Он осудил применение братьями избирательного правосудия и сказал, что все такие приговоры должны быть отменены.

В ответ Георгий объявил всё это происками польской пропаганды и спецслужб. Чтобы наказать мятежный город, да и все сочувствующее приграничье, Георгий неожиданно подписал указ о замене паспортов. Прежние паспорта Республики Беларусь становились недействительными для выезда за границу, потому что теперь нужно было оформить паспорт Западной Беларуси. Естественно, это аннулировало все действующие визы. Дальше он сделал то, что не раз в таких случаях применял его отец — неожиданно объявил персонами нон-грата весь дипломатический персонал польских миссий. Посольство и консульство в Гродно и Бересте временно закрылись, и получить визу было невозможно. Брестский торговый бизнес встал. В городе началась паника. Опальные судьи спрятались.

И тут случилось самое удивительное. В Бресте неожиданно появился Коля — младший сын президента, который всё еще был формальный послом белорусских государств в Евросоюзе. И не просто, а с огромным штатом охраны и фантастической суммой денег, которыми начал щедро помогать всем брестчанам, кто лишился средств к существованию. За день он раздал больше миллиона долларов без всяких расписок и обязательств, и город возликовал. Милиция растерялась — всё-таки родной брат президента — значит, неприкасаемый. Николай тут же выдал солидные премии в несколько десятков тысяч долларов всем милицейским и военным начальникам. От неожиданности они деньги взяли, а на следующий день поняли, что теперь повязаны с Колей этим должностным преступлением.

Георгий послал спецотряд КГБ разруливать ситуацию, но было поздно. Горожане вышли на центральную площадь и плотным кольцом окружили своего нового любимого лидера, в котором увидели щедрость и справедливость старого президента с одной стороны, и европейскую перспективу с другой. Кгбэшников Георгия повязали. Опальные судьи вышли на площадь к Коле и неожиданно объявили, что юридически раздел Беларуси был не дооформлен, а назначение президентами Георгия и Александра не прошло необходимые процедуры и противоречит конституции. Они продемонстрировали толстенное юридическое заключение на эту тему. Таким образом, единственным легитимным правителем страны де-юре оставался первый президент. Ну или тот, кого он назначит своим представителем. Запад в лице спикеров Совета Европы, ПАСЕ, ОБСЕ и НАТО незамедлительно заявил, что признают связку "Коля — старый президент" в случае, если они вернут реальную власть. Россия промолчала.

Новости о возвращении Коли "на белом коне" и его невероятной щедрости и справедливости мигом распространилась по всей бывшей стране. Поддержка старших братьев падала катастрофически. Люди стали реально обсуждать Колю, как единственный шанс выбраться из политического и экономического кризиса. Георгий понимал: чтобы "сковырнуть" юнца из Бреста, фактически, придется развязать гражданскую войну. Две дивизии под Гродно и полк ОМОНа были готовы выступить на марш. Роман, не осознавая масштаба произошедшего, злорадно радовался проблемам старшего брата. Он думал, что победив Георгия, Коля остановится, а договориться с ним будет легче...

Всю эту информацию читал старый председатель КГБ в аналитической записке, которую ему принесла Анна — глава Комитета государственной безопасности Восточной Белоруссии. Генерал был в должности последнюю неделю. В пятницу его торжественно отправят на пенсию. Он пролистал записку и отложил. Он и так всё знал.

— А я им говорил, не трогайте отца, не унижайте старика. Не доведет это до добра, — усмехнулся генерал. — Теперь локти кусают. Был бы папа под боком — ничего бы этого не случилось. Ни в экономике, ни в политике... А я просил, умалял и Рому, и Гошу — подумайте, дайте ему то, что он хочет. Сто человек, так сто... Уважьте старика. Не мелочитесь. Сэкономите копейку, а рубль потеряете. Что они мне ответили? Не лезь, старый козел, в наши семейные дела... Никакой помощи строптивцу! Пусть мол подавиться своей гордостью... А теперь кто еще подавится.

Он кивнул не её доклад.

— Да, ситуация осложняется, — согласилась Анна. — Слава богу, не у нас, а на Западе. Кто у них там работает в КГБ? Отбросы... Те, кого я не взяла к себе. Вот и прошляпили. Пусть "западэнцы" расхлебывают.

— Не "западэнцы" — белорусы, — поправил её старик. — Братья наши. Друзья. Наши люди... Белорусы... И вот увидишь, раз они хлебнут — хлебнем и мы.

— Нужно не допустить фатальных последствий, — сказала генерал-майор.

— Анна, тебе доверюсь. Как самому близкому человеку, как лучшей ученице, как почти дочери...

Он вздохнул и жестом предложил ей присесть. Анна села напротив и приготовилась слушать.

— Это я помог Коле пересечь границу. Ему и его людям. И я помог посланнику старика с ним встретиться еще в Беластоке.

Анна изумленно смотрела на старого генерала. Её неприятно кольнуло, что почти пенсионер, рассказывал ей о вещах, которые она обязана была бы знать по своей должности, но не знала. Он обхитрил всех.

— Что? Удивлена... Есть еще порох в пороховницах. И этот порох понадобится. Вот здесь, Анна, — он указал на желтый пакет на своём столе, — письмо от Коли. Тут он благодарит меня и соглашается на то, чтобы отец вернулся во власть и восстановил страну, а братьев отстранили от правления. Решение принято. И сегодня я еду к старику, в Шклов, чтобы уговорить его простить младшего сына и выступить с ним единым фронтом...

— Вы поддержали оппозицию? — спросила она.

— Что, Аннушка, в голове не укладывается? Действующий председатель Комитета государственной безопасности поддержал мятеж, "пятую колонну"? — он засмеялся, словно это была какая-то его тайная шалость. — Чекист не может поддержать оппозицию. Чекист на службе государства. На службе власти. Верный пёс. Цербер. Но если власть сошла с ума? Если власть уничтожает государство, которое ей вверили? Если власть уничтожает сам комитет? Кто тут должен вмешаться, как не мы...

Анна не знала, что на это ответить. Но даже она, человек современный и циничный, была поражена мощи и смелости этого генерала. Хотя что ему уже было терять в его семьдесят с гаком?

— У меня есть несколько дней до отставки, но пока я председатель комитета, всё должно решиться в эти дни, — твердо сказал он. — Письмо я запираю в сейфе на тот случай, если со мной что-то случится... Тогда ты, Анна, доведешь дело до конца. Тебе одной доверяю. Вернешь страну, вернешь её героя, любимого отца... Там всё написано.

— Я оправдаю ваше доверие, товарищ генерал, — просто сказала Анна и долгим взглядом посмотрела на письмо.

15.

Спецпосланник с трудом открыл дверь коровника и впустил внутрь старого президента и пресс-секретаря. Он оглянулся: природа бесновалась, в дополнение к ледяному ветру началась гроза, пошел ливень.

Внутри на удивление было сухо. По жестяной крыше громко барабанила водяная дробь. Окна вспыхивали синими молниями.

— Товарищ президент, вы промокли? — спросил бывший глава администрации.

— Ты думаешь промокнуть — большое горе? — усмехнулся старик. — Та буря, которая у меня внутри гораздо страшнее грозы снаружи. Там, внутри всё мокро и противно... Там град и смерч... Как можно быть такими неблагодарными? Я понимаю, я уже достал вас всех этим вопросом. Я задал его, наверное, тысячи раз... Но я правда, не понимаю... Я ведь их так любил. Я — папа. Я — родитель. А это мои детки... Это в голове не укладывается... Это сводит с ума...

— Забавное местечко, — прокомментировал пресс-секретарь.

— Я помню. Тут был коровник. Сто племенных голов стояли, — отвлекся от своих мучений старый президент. — Я их помню поголовно. Вот тут стояла Зорька, там — Колбаска. Её не колбасу мы и пустили. Тут Чернушка, тут — Танюшка. От давала молока, была рекордсменка. Хорошая была корова, молочная... Вот такое вымя... Какой это год был? 1988? 89?

Бывший глава администрации и пресс-секретарь переглянулись.

— У вас прекрасная память для отставника, — констатировал пресс-секретарь. — Это хорошо, она вам понадобится... Похоже, скоро вы будете единственный человек, который помнит, что в Беларуси почти полвека был первый президент...

— Не единственный! — вдруг харкнул кто-то из темного угла. Все обернулись. В огромном коровнике был еще один человек кроме них.

— Выйди, — скомандовал спецпосланник, автоматически заслонив собой старого президента.

Все замерли. Из темного закутка появился человек. Его никто не узнал, хотя он знал их всех и не раз встречался в прошлом. Это был Никита, еще совсем недавно — полковник госбезопасности и второй человек в Комитете государственной безопасности Республики Беларусь. Лицо его было обезображено кислотой до неузнаваемости. Раны зажили, но оставили глубокие шрамы. Кислота сожгла лицевые нервы, так что лицо перекосило. Челюсти уже не смыкались, и говорил он, немного шепелявя. От паров соляной кислоты, которые обожгли носоглотку и связки, изменился и голос. Он больше хрипел, чем говорил. Одет он был, как строитель: в серые грязные штаны, майку и спецовку.

Это был удивительный факт, что первый президент Беларуси и самый разыскиваемый государственный преступник оказались вдруг в одном коровнике. Случилось он волею судьбы, которая провела Никиту в последние месяцы по сложному пути.

Никите пришлось бежать из Минска. Человек с таким лицом без документов рано или поздно попал бы в поле зрения правоохранительных органов. Даже в зловонном муравейнике минских социальных микрорайонов, где люди жили друг у друга на головах, а по улицам ходили боком, потому что всё было заставлено автохламом, долго скрываться было невозможно — кто-нибудь обязательно бы стуканул.

Он пересек кольцевую автодорогу через подземный переход, который вел на рынок в Малиновке. Оттуда на попутке доехал до Дзержинска, где устроился грузчиком к частному предпринимателю, который торговал окнами. Каждый день он таскал тяжелые окна и стеклопакеты, чтобы заработать немного денег. Лицо воспалилось, и возникла реальная опасность гангрены. Обычные средства из аптеки: йод, перекись водорода, обезболивающие — не помогали. Предприниматель оказался добрым человеком. У него были родственница на Гомельщине, она работала в одной из больниц в чернобыльской зоне. Он взялся устроить Никиту туда на лечение, но для этого нужно было пересечь границу между Западной Беларуси и Восточной Белоруссией. Предприниматель отвез Никиту в Житковичи, на юг страны, где бывший чекист пересек лес и вышел из страны Георгия в страну Романа.

Больница в Хойниках была полупустой. Большинство жителей района умирали от рака, поэтому молодые люди старались уехать отсюда любой ценой. За полвека в этих краях население уменьшилось на три четверти. Стариков по распоряжению Белорусского минздрава брали на койки только в самых крайних случаях — слишком уж с ними было хлопотно и дорого. Не хватало врачей, лекарств, а дорогое оборудование, купленное еще в начале века на деньги международных организаций, давно пришло в негодность. Лекарства применяли исключительно произведенные в рамках программы импортозамещения, и помогали они не всегда. Любую благотворительную помощь с Запада давным-давно запретили.

Никита пролежал там несколько недель. Его обкалывали пенициллином, чтобы остановить воспаление. Несколько дней он провалялся в бреду. В эти дни к нему приходили странные видения. Он вспоминал секс с Анной, её губы, ее нежный шепот... Он представлял себе врагов, которые устроили его травлю, забрали всё, что у него было: американские цэрэушники, оппозиционные прохвосты, коррупционеры из МВД, таможни, прокуратуры... Их сытые, тупые рожи. Он видел, как два брата — новые президенты — участвуют в развратных оргиях, занимаясь то групповым сексом с Анной и известными белорусскими поп-певицами, то кровосмесительным мужеложеством. А после оргии вносили зажаренное целиком тело старика президента на троне из картофеля. И собственные дети, насытившись противоестественными удовольствиями, начинали буквально жрать своего отца... Это было отвратительно... Никита метался на старом больничном матраце, так что врачам приходилось тратить дорогие успокоительные препараты. Но болезнь его отпустила... Раны начали заживать. Ожоги — зарубцовываться. Температура спала...