Наконец они добрались до деревни.
Машина остановилась, и они вышли. Янгер развел руками. — Добро пожаловать в Накатинди. — По обе стороны дороги стояли хижины из глины и соломы, которые тянулись вдаль, теряясь в равнинной местности.
Эмма нервно оглянулась на машину, смущаясь из-за своих чувств. Водитель завел машину и опустил стекла. Она видела, как он откинулся на спинку сиденья, отгородившись от Африки своим кондиционированным мирком, и закрыл глаза, слушая электронную музыку.
Как только она сошла с пыльной дороги с твердым покрытием, ее окружили дети, худые как щепки и яркие, как пуговицы. Они были одеты в старомодную западную одежду — футболки и шорты, в основном слишком большие, невероятно поношенные и грязные, явно передававшиеся из поколения в поколение. Дети толкались, мельтешили руками и ногами, соревнуясь за ее внимание, и изображали, что фотографируют ее. — Сфоткай меня. Сфоткай меня одну. — Они думали, что она туристка.
Когда она вошла в деревню, ее взгляд упал на что-то золотисто-коричневое. Деревня была построена на плоском песчаном плато Калахари, которое простиралось на сотню километров вокруг. Но на песке здесь виднелись только человеческие следы и валялись обломки металла и дерева.
Небо было похоже на выцветший голубой купол, огромное и пустое, а солнце стояло прямо над головой, обжигая кожу. Здесь не было теней, почти не было контрастов. Она снова почувствовала себя старой, как будто время стерло все вокруг.
Повсюду валялись обломки машин. Она увидела, что отломанные дверцы автомобилей используют как садовые калитки, а колпаки от колес превратили в грубые миски. Двое детей играли с чем-то вроде скейтборда — просто деревянной доской, привязанной к проволочной петле. "Колеса" доски, как с удивлением обнаружила Эмма, были отпиленными кусками автомобильных выхлопных труб. Янгер объяснил, что несколько лет назад в полутора километрах отсюда бросили несколько разбитых машин. Жители деревни отбуксировали их в город и растащили на части, пока от них ничего не осталось.
— Сейчас здесь в основном мужчины и мальчишки. Сегодня воскресенье, так что некоторые из них будут пьяны. Женщины и девочки ушли в буш. Они собирают дикие фрукты, орехи, ягоды и тому подобное.
Здесь не было ни канализации, ни водопровода. Люди — женщины и девочки — носили воду из общего крана в пожелтевших пластиковых мисках и бутылках. В туалет они ходили в буш. Насколько она могла судить, здесь не было ничего металлического, кроме автомобильных запчастей и нескольких инструментов.
У них даже нет никакого образования, если не считать скудно финансируемых усилий таких волонтеров, как Янгер, которые завтра же отправятся восвояси.
Янгер пристально посмотрел на нее. — Эти люди, по сути, охотники-собиратели. Сто пятьдесят лет назад они жили в буше, как люди позднего каменного века. Теперь охота запрещена. И вот к чему это привело.
— Почему они не возвращаются в буш?
— А вы бы вернулись?
Они подошли к хижине Янгера. Он самоиронично ухмыльнулся. — Дом, милый дом.
Хижина была построена по тем же стандартам, что и остальные, но внутри Эмма увидела надувной матрас, что-то похожее на фильтр для воды, умный экран с модемом и надувную спутниковую антенну, а также немногочисленные туалетные принадлежности. — Я позволяю себе кое-какие излишества, — сказал Янгер. — Это не просто потакание своим желаниям. Это вопрос статуса.
Она нахмурилась. — Я здесь не для того, чтобы осуждать вас.
— Нет. Хорошо. — Настроение у Янгера было неоднозначным: с одной стороны, он как будто извинялся за условия, в которых они жили, с другой — испытывал определенную гордость, словно чувствовал себя хозяином. Посмотрите, сколько добра я здесь делаю.
Эмма пребывала в подавленном состоянии и размышляла о том, что, даже если бы не существовало мест, где царят бедность и лишения, их все равно нужно было бы придумать, чтобы дать таким запутавшимся людям, как Янгер, цель в их ограниченной жизни. Или, может быть, это слишком цинично; в конце концов, он был здесь.
Из тени хижины вышла девочка. На вид ей было не больше десяти, ростом по плечо, худая, как щепка, в своем грязном коричневом платье. Она несла миску с грязной водой. Казалось, Эмма напугала ее, и она отпрянула. Эмма заставила себя улыбнуться.
Янгер поманил ее к себе и тихо заговорил с девочкой. — Это Минди, — сказал он Эмме. — Моя маленькая помощница. Ей тринадцать лет, и, как вы можете видеть, она старше, чем выглядит. Благодаря ей я не становлюсь полным неряхой. — Он положил свою мягкую руку на худенькое плечо девочки; она никак не отреагировала. Когда он отпустил ее, она поспешила прочь, неся миску на голове.
— Идите посмотрите на звезду шоу. — Янгер поманил ее за собой, и она последовала за ним в тень маленькой хижины. Из-за яркого солнечного света ее глазам потребовалось несколько секунд, чтобы привыкнуть к темноте.
Она услышала мальчика раньше, чем увидела его: тихое дыхание; медленные движения в пыли; шуршание ткани о кожу.
Казалось, он лежал на животе на полу. Его лицо освещалось тусклым желтым светом маленького фонарика, воткнутого в землю. Глаза у него были огромные; казалось, они не мигая впитывают свет фонарика.
— Его зовут Майкл, — сказал Янгер.
— Сколько ему лет?
— Восемь или девять.
Эмма поймала себя на том, что говорит шепотом. — Что он делает?
Янгер пожал плечами. — Пытается увидеть фотоны.
— Я заметил его, когда он был совсем маленьким, лет пяти или шести. Он стоял в пыли и крутился на месте, наблюдая, как его руки и одежда тянутся в разные стороны. Я и раньше видел детей с такими странностями. Они сосредотачиваются на шорохе ткани или на отблесках света на деревьях. Вероятно, у них легкая форма аутизма: они не могут понять, как устроен мир, и поэтому находят утешение в мелких, предсказуемых деталях. Майкл был немного похож на них. Но он сказал кое-что странное. Он сказал, что ему нравится чувствовать, как звезды тянут его за собой.
Она нахмурилась. — Не понимаю.
— Мне тоже пришлось поискать. Это называется "принцип Маха". Откуда Майкл знает, вращается ли он сам или вся Вселенная вращается вокруг него?
Она задумалась. — Потому что он чувствует центростремительную силу?
— А. Но можно доказать, что вращающаяся Вселенная, огромный поток материи, текущий вокруг него, будет оказывать на него точно такое же воздействие. На самом деле это один из фундаментальных выводов общей теории относительности.
— Боже мой. И он понял это в пять лет?
— Он не мог выразить это словами. Но да, он это понял. Похоже, в его голове, на уровне интуиции, заложены некоторые из тех великих принципов, которые физики пытались сформулировать на протяжении веков.
— А теперь он пытается увидеть фотон?
Янгер улыбнулся. — Он спросил меня, что будет, если он посветит фонариком вверх. Будет ли луч распространяться все дальше и дальше, становясь все тоньше и тоньше, до самой Луны? Но он уже знал ответ или, скорее, каким-то образом интуитивно его понял.
— Луч распадается на фотоны.
— Да. Он называл их световыми разрядами, пока я не научил его физическому термину. Кажется, у него есть представление о дискретности вещей. Если бы вы могли видеть фотоны по одному, вы бы увидели что-то вроде нерегулярного мерцания, все с одинаковой яркостью: фотоны, частицы света, попадают в ваш глаз один за другим. Это то, что он надеется увидеть.
— И увидит ли он?
— Маловероятно. — Янгер улыбнулся. — Ему нужно было бы находиться за несколько тысяч километров отсюда. И ему понадобился бы фотоумножитель, чтобы улавливать эти фотоны. По крайней мере, я так думаю. — Он с беспокойством посмотрел на нее. — Мне с трудом удается за ним угнаться. Он взял простые математические и физические знания, которые я смог ему дать, и перенес их в такие места, о которых я и не мечтал. Например, он, кажется, вывел и специальную теорию относительности. Исходя из первых принципов.
— Как?
Янгер пожал плечами. — Если у тебя есть физические способности, все, что тебе нужно, — это теорема Пифагора. И Майкл сам придумал доказательство этого два года назад.
Мальчик играл со своим фонариком, одержимый, молчаливый, не обращая внимания на взрослых.
Она вышла на ослепительно яркий солнечный свет. Майкл последовал за ней. При ярком свете она заметила у него на лбу отметину. Идеально ровный синий круг.
— Что это? Знак племени?
— Нет, — пожал плечами Янгер. — Это просто мел. Он сам его рисует. Обновляет каждый день.
— Что это значит?
Но у Янгера не было ответа.
Она сказала ему, что вернется на следующий день с результатами анализов и, возможно, ей стоит встретиться с родителями Майкла, обсудить с ними документы на освобождение, компенсацию и условия, предложенные Фондом.
Но Янгер ответил, что родители мальчика умерли. — Это должно облегчить процесс освобождения, — весело сказала она.
Она протянула мальчику руку на прощание. Он уставился на нее широко раскрытыми глазами. Потом начал что-то возбужденно лепетать, дергая Янгера за рукав.
— Что такое? — спросила она. — Что не так?
— Это все золото. Золотое кольцо у вас на пальце. Он никогда раньше не видел золота. Тяжелые атомы, говорит он.
Ей захотелось отдать мальчику кольцо — в конце концов, это был всего лишь символ ее неудачного брака с Мейленфантом, и оно мало что для нее значило.
Янгер заметил ее нерешительность. — Ничего им не предлагайте. Ни подарков, ни денег. Многие приходят сюда и готовы отдать последнюю рубашку.
— Чувство вины.
— Наверное. Но если дашь кому-то денег, они все захотят их получить. У этих ребят нет амбиций. Они сидят со своим пивом и четырьмя женами. По-своему они счастливы.
Она вспомнила, что Янгер говорил о павиане в мусорном баке точно таким же тоном.
Минди, худенькая девочка, вернулась с пластиковой миской, наполненной свежей водой. Она с тревогой посмотрела на Янгера и отвела взгляд от Эммы.
Если ей тринадцать, — подумала Эмма, — значит, она уже достигла брачного возраста. Возможно, Стеф Янгер находит в своей жизни здесь нечто большее, чем просто альтруизм.
С облегчением забравшись в машину, она выпила глоток прохладной воды и стряхнула с волос пыль Калахари, которой было десять миллионов лет.
В ту ночь у нее были проблемы со сном. Она не могла выбросить из головы образ деревенских ребятишек в ярких рубашках. Действительно, немые и бесславные Милтоны.
По дороге сюда Эмма еще немного покопалась в Фонде Милтона.
Оказалось, что фонд — это скрытая коалиция коммерческих, филантропических и религиозных групп, в особенности христианских. Фонд был международным, и его школы были открыты во многих странах, включая Соединенные Штаты. Детей, как правило, разлучали со своими семьями и домами и отправляли в школу, которая находилась, возможно, на другом конце света. На самом деле, как утверждали некоторые журналисты, детей переводили из школы в школу, даже из одной страны в другую, что еще больше затрудняло мониторинг.
Не все приветствовали появление в школе детей, которых называли гениями. Никто не любит умников. В некоторых местах школы и дети действительно подверглись физическому нападению, и ходили слухи об одном убийстве; фонд, как она узнала, тратил значительную сумму денег на охрану и почти столько же на связи с общественностью.
А о том, что творилось внутри школ, ходили еще более мрачные слухи.
Сомнения Эммы по поводу того, стоит ли связывать Бутстрэп с этой инициативой, продолжали расти. Но она понимала, что, пока у нее не будет более веских аргументов в пользу отказа от участия, Мейленфант будет настаивать на своем.
Ей хотелось бы лучше понимать Корнелиуса и его таинственных сообщников. Она пока не понимала, как эта программа вписывается в общую концепцию "Эсхатологии": конец света, послания из будущего. Интуиция подсказывала ей, что они ищут не просто умных детей, а нечто гораздо более странное.
И она задавалась вопросом, не это ли она и нашла здесь, в Африке.
Она вышла на балкон.
Глядя на звезды, на звезды Майкла, она понимала, что находится далеко от дома. Она узнала Большую Медведицу. Но знакомая с детства фигура в виде ручки была перевернута, а ее указательные звезды смотрели вниз, за горизонт. А когда взошла Луна, то поднялась прямо в небо, зависнув где-то над ее головой. Более того, она была наклонена вбок: "человек на Луне" смотрел на север.
Но не Луна накренилась, а она сама. Она облетела планету по кругу, доказав тем самым, что Земля круглая. Это была поразительная мысль.
Надо бы мне побольше путешествовать, — подумала она.
Как мог ребенок, выросший на задворках африканской глубинки, так глубоко проникнуть в фундаментальную физику?
Если бы у них с Мейленфантом были дети, возможно, она бы лучше понимала, как вести себя в этой ситуации. Но детей у них не было, и весь мир детей, будь то умственно отсталые, сверхразумные или какие-то еще, оставался для нее загадкой.
Поддавшись внезапному порыву, она развернула свой умный экран и стала искать информацию о свойствах золота.
Она узнала, что цвет золота определяется релятивистскими эффектами — странными и малозаметными явлениями, возникающими при очень высоких скоростях и энергиях.
В легких элементах электроны вращаются вокруг ядер атомов со скоростью несколько сотен километров в секунду — быстро, но всего несколько процентов от скорости света. Но в элементах с массивными ядрами — таких как уран, свинец или золото — электроны движутся со скоростью, составляющей значительную долю скорости света, и релятивистские эффекты становятся существенными.
Большинство металлов имеют серебристый блеск. Но не золото. И это было связано со странными высокоскоростными явлениями, которые Майкл, казалось, интуитивно понимал: эффектами замедления времени, связанными с теорией относительности, которые действуют внутри самих атомов золота.
Она сняла кольцо и положила его перед собой на балконе. В его поцарапанной поверхности отражались звезды. Она задумалась о том, что видел Майкл, когда смотрел на ее кольцо.
Вернувшись в Штаты, она узнала, что Мейленфант услышал о допуске к ускорителю и засел в Фермилабе, где Дэн Истебо почти сразу же заявил, что у него есть результаты.
Она сразу же вылетела в Иллинойс.
Нью-Йорк Таймс:
Из ничем не примечательной начальной школы в захудалом районе в центре Нью-Йорка вышел, возможно, самый яркий представитель новой волны одаренных детей <предыстория>.
Группа детей — в среднем им было всего по восемь лет — похоже, нашла доказательство математической теоремы, известной как гипотеза Римана. Она связана с распределением простых чисел <нажмите, чтобы узнать подробности>. Эту гипотезу не смогли опровергнуть целые поколения профессиональных математиков, но она открылась группе детей, которые работали над ней несколько недель в перерывах на обед.
Результат поразил, напугал и восхитил всех, в зависимости от темперамента. Дети из этой нью-йоркской школы, возможно, первыми привлекут к себе серьезное внимание академических и деловых кругов, а также федерального правительства как потенциальный национальный ресурс.
