Я - истребитель. Я истребляю. (Черновик)

— Идем вглубь километра на два и встаем на отдых,— скомандовал сержант.

Найденная нами полянка была просто идеальной для привала, но она оказалось занята. Услышав редкое мычание и увидев туши коров, я с неудовольствием понял, что тут целое стадо.

А вот бойцы обрадовались: есть хотелось всем, три последних банки тушенки, мы схарчили за пару минут на одном из предыдущих привалов.

— Стой, кто идет?— окликнул нас тоненький детский голосок.

— Свои!— немедленно откликнулся сержант.

— Какие такие свои?— спросил уже другой голос, явно старика, с той стороны долетел отчётливый звук взводимых курков.

— Советские бойцы,— ответил сержант.

— Ну подходь, если действительно свои.

При свете костра тускло сверкнули стволы двустволки, которую дед Апанас продолжал держать в руках.

— К своим, значит, идите? Отступаете?— спрашивал он.

Я сидел в стороне, кушая хлеб с салом, изредка отхлебывая горячего чая из кружки, и с интересом прислушивался к разговору.

— Отступаем,— как эхо вздохнул сержант.

— Задание у нас, как можно быстрее пробиться к нашим и доставить им разведданные.

Сидевшие рядом четверо пионеров — три пацана и девчонка лет тринадцати, два Ивана, Олег, и Ольга — оживились.

— Разведданные — это серьезно. Покажу я вам одну тропку, о ней мало кто знает, километров тридцать пройдете, никого не встретите. Места там глухие, болотистые.

— Может, вы с нами, дорогу покажите?

— Да куда мне? Видите же, с колхозным стадом. Велели гнать на восток, помощников вот дали, пионеров из нашей школы. А тут самолеты, прямо по коровам стреляют, ироды, вот я и загнал их сюда. Как к дороге не поедем, так немцы одни, второй день стоим, двинуться не можем, много пораненной скотины.

— Понятно,— сержант даже и не пытался скрыть своего разочарования.

— А вы летчик?— спросила у меня девочка.

— Летчик.

— А у нас самолет есть,— как припечатала она, отчего я поперхнулся.

— Гхде?.. кхе... кхе. Спасибо,— со стоном кивнул я Демину, хорошенько врезавшему мне по спине, забыв о ране.

— У нас над селом бой был. Вот один из самолетов и сел на луг в километрах пяти от села,— ответил вместо девчонки дед, сворачивая цигарку.

— Целый?— оживился сержант, при этом взглядом спрашивая у меня. 'Справишься?' Я молча кивнул.

— Да кто его знает. Но летчика из него всего в крови вытащили. Мертвый он был, даже не знаю, как аэроплан посадил.

— Целый он. Там только дырка в боку, где летчик сидел. Я сам слышал, как один из приехавших командиров, так и сказал:

'Пришлите летчика, аппарат цел. Местность для взлета нормальная. Пусть перегонят его на аэродром',— процитировал неизвестного командира один из мальчишек, белобрысый паренек с царапинами на руке и хлыстом под ногами.

— Да, там еще красноармейца оставили охранять самолет. Но никто так и не приехал,— сказала девочка.

— Да его, наверное, немцы уже наши?— спросил сержант.

— Нет. Вряд ли, тот луг труднодоступен. Туда машина с трудом проехала, если только кто-то из сельских сболтнул,— не согласился со Слуцким дед, дымя как паровоз.

— Нужно торопиться. Отведете нас?— спросил сержант.

— Я отведу,— вскочил тот самый белобрысый.

— Иван проводит, он знает дорогу,— кивнул старик.

Аккордеон я оставил деду. Было видно, как он обрадовался такому подарку. Честно говоря, и мне уже надоело тащить его на себе. Так что я хоть и с некоторым сожалением, но оставил музыкальный инструмент, радуясь, что смог отблагодарить деда и детей за помощь.

Так, без отдыха, мы энергично зашагали дальше следом за невысоким проводником.

— Вань, а что за самолет? Истребитель?— вопрос был закономерен. Бомбардировщиком я управлять не умею.

— Да. И-16,— обернувшись, ответил он.

'Точно, дед же говорил, что из него одного вытаскивали!'— припомнил я.

Шли мы довольно долго. Что бы срезать путь, пришлось идти краем болота, иногда проваливаясь в мягкую сырую почву по щиколотку. Как пояснил Иван, чтобы обойти это болото, потребуется столько времени, что к самолету мы выйдем только к обеду, да еще и через село проходить, оно как раз стояло на границе двух болот, вот и вел нас тайными тропками.

Звучным шлепком убив очередного комара, посмотрел на светлеющий небосклон и на часы:

— Четыре утра, светлеет, нужно поторопиться,— сказал я, перелезая вслед за Деминым через упавшее полусгнившее дерево.

Мои слова долетели до сержанта и Ивана.

— Тут немного осталось, полчаса, и мы на месте.

Парень не ошибся, действительно мы вышли на луг минут через тридцать. Я с подозрением его осмотрел: как и думал, он оказался частью болота. То есть цеплял его краем, а это значило, что почва не могла быть пригодной для взлета.

— Стой, кто идет?!— истерично заорал кто-то из кустов.

— Это что часовой? Он еще здесь?!— удивленно спросил я у Ивана. Тот только пожал плечами.

— Свои. Сержант Слуцкий, мы летчика привезли,— почти сразу отреагировал сержант. Видимо, тоже молниеносно пробежав варианты ответов, выдав более-менее нормальный.

— Сержант ко мне, остальные на месте,— уже спокойнее, но все равно на нервах выкрикнули из кустов.

Мне показалось, что сквозь них что-то серебрится. С подозрением посмотрев в ту строну и мельком глянув в спину сержанта, который спокойно шел к часовому, я спросил у Ивана:

— Вань, а какого цвета самолет?

— Серебристый,— подтвердил мои подозрения мальчик.

— Да? Странно...,— я замолчал, задумавшись:

'Командирский? Насколько я знаю, окраска на самолетах сейчас стандартная, зеленая. Были случаи, что некоторые командиры полков и дивизий тянули с покраской, оставляя свои самолеты серебристыми и красными, неужто и мне такой попался?'

Припомнил мемуары одного из немецких летчиков истребителей. Тот писал, что в начале июля, встретился с эскадрильей 'ишачков', из восьми самолетов, которых возглавлял И-16, покрашенный в красный цвет.

— Вань, а ты не знаешь, в каком звании был летчик?

— Сержант вроде. Треугольники у него были, как у товарища сержанта.

'Еще страньше и страньше. На командирском летал простой летчик. Что бы это значило?'

Однако найти ответ так и не получилось. В это время из кустов выглянул Слуцкий и махнул рукой, подзывая нас.

Первым делом мой взгляд прикипел к ястребку, стоящему под тенью деревьев, а не к молодому пареньку в красноармейской форме, который, повесив винтовку на плечо, поправлял воротник.

'Ишачок' был красив. Звезды на крыльях и хвосте тщательно прорисованы. Сомнений не осталось, он был командирский.

— Тип восемнадцать,— сразу определил я.

— Нужно торопиться. Чем быстрее взлетишь, тем лучше. Сам должен понимать,— сказал подошедший сержант, поправляя немецкий автомат на плече.

— Понял,— кивнул я и, сбросив на густую зеленую траву вещи, энергично зашагал к самолету.

Пробежавшись по всем узлам, открыл перекрытый бензопровод и заглянул в кабину. На сиденье лежали буквально пропитанный кровью парашют и летный шлемофон. Вся кабина была забрызгана кровью, посмотрев на немаленькую дыру в боку, просунул в нее кулак, и вздохнул.

'Командирский, а рации нет!'— подумал я, глядя на пустою нишу для радиостанции. Достав парашют и шлемофон, я залез в кабину и запустил двигатель. Сыто взревел он только после третьей попытки, прогрев его и погоняв на разных оборотах, заглушил и вылез из кабины. Поглядев на половину ушедшие в почву колеса, сказал с надеждой смотревшему на меня Слуцкому:

— Нужно почву посмотреть, где взлетать буду.

Пока Демин по моей просьбе срубал ветку и заострял ее, я осмотрел оружие. Вооружение — два пулемёта ШКАС и две пушки ШВАК.

— Нестандартно. Обычно на таком типе четыре ШКАСа стоят,— сказал я сержанту, который стоял рядом, проверяя боезапас. К моему удивлению, он оказался практически не тронут.

— Баки почти полные, две трети, боеприпас фактически тоже. Его что, сразу сбили?— озадаченно спросил я у Ивана, однако ответа не было, никто не знал.

Оставив парней у самолета, вместе с Деминым пошел смотреть луг. Мы шли по нему, осматривая кочки, ямы и проверяя твердость почвы, методично протыкая верхний слой острием палки. И чем больше мы шли, тем больше я хмурился. Слишком мягкая. Внимательно осмотрев колеи, оставленные 'ишачком' при посадке, только покачал головой.

Махнув рукой Демину, направился обратно к самолету.

— Значит так. Почва мягкая, взлетать будет трудно. Но есть одна возможность. Я выведу его на открытое место, подготовлю к взлету, и вы все будете держать самолет за хвост, как только я махну рукой, отпустите. Понятно?

Первым делом я разобрался, с тем, что брать с собой. Достав вещи, которые могли пригодиться, отдал вещмешок сержанту — у него своего не было. Потом повесил на плечо маузер и планшет с картой и документами наших и немецких солдат, и наконец, привязав портфель к ноге выше колена, стал готовится.

Очки погибшего летчика, отдал Ивану на память, а сам надел немецкие, зеркальные. Покрутил в руках термос, немного подумал и подарил его Дёмину. С помощью бойцов надев парашют, сунул пилотку за пояс, натянул шлемофон, и выслушал инструкции Слуцкого:

— Запомни, отдашь их командиру не ниже полковника, понял?

— Понял, товарищ сержант. Главное, до наших долететь, а там видно будет. Все будет в порядке, не волнуйтесь. Я помню, сколько наших за эти документы жизнь отдало. Перелечу фронт, там и найду, где сесть.

Пожав всем руки, с трудом втиснувшись в кабину, и дал команду заводить двигатель. Хекнув, Демин мощным рывком крутанул винт и отскочил назад. Несколько раз чихнув, мотор взревел, 'ишачок' с трудом тронулся с места и, слегка переваливаясь, выкатился на луг.

Убедившись, что бойцы меня держат, я застопорил тормоза и стал поднимать обороты. Когда машина задрожала и начала заметно подпрыгивать, махнул рукой бойцам, одновременно отпуская тормоза.

'Ишачок', как будто получив пинка, стал резко разгоняться. Пробежавшись метров двести, он оторвался от земли и под мой ликующий вопль 'я лечу!', стал подниматься ввысь. Убрав шасси, я осмотрелся, немного убавил обороты, экономя горючее, и начал подниматься до километровой высоты.

Летел я ни много ни мало, а в сам Минск. Именно где-то там находился штаб округа, и чем быстрее портфель в него попадет, тем лучше.

Что ни говори, а очки были классные, в них можно даже смотреть на солнце, проверяясь, не атакуют ли меня от него. Крутить головой приходилось постоянно. Вдали были видны чьи-то самолеты, но чьи, я не знал, так что продолжал править, то и дело сверяясь с картой, к столице Белоруссии.

Почти через час полёта впереди показались дымы пожарищ, сливающиеся в огромный серый купол — Минск. Сбоку от меня на расстоянии примерно километра три, подходила к городу очередная группа лаптежников.

'А что это шанс! Если сшибу хотя бы пару, да еще на глазах у всего города, то попасть в истребительные войска станет не такой уж и трудной задачей!'

Так накручивая себя и продолжая следить за воздухом, я стал подниматься выше. За время этих маневров, мы успели подлететь к самому городу, в это время мой ястребок уже висел на двухкилометровой высоте. Немцы меня видели, да и трудно было не заметить — небо чистое, однако продолжали готовиться к пикированию, правда, собравшись более компактной кучей. Я понимал, что они скорее всего уже вызвали помощь, так что следовало поторопиться.

Как только головной 'Юнкерс' клюнул носом, резко бросил свой 'ишачок' на перехват. Ветер свистел в пробоине и открытой кабине, но очки помогали просто замечательно.

— Черт, а оружие то я не проверил! Вот что значит не пользоваться им!— простонал я вслух.

'Даже не знаю, на какую дистанцию оно установлено. Ну, будем надеяться, что на стандарт, сто пятьдесят метров. Вот сейчас и проверим!'— подумал я.

Коротко протрещали пулеметы и пушки. От не отвернувшего лаптежника отлетели какие-то куски фюзеляжа, и он, выбросив густые клубы дыма, вращаясь полетел вниз. Резко взяв штурвал на себя, я из глубокого пикирования через левое крыло развернул 'ишачок' и снизу атаковал замыкающего. Среди летчиков-истребителей сорок четвертого года этот примем назывался 'ухват'. Сработал он и здесь.

После моей очереди в его желтое брюхо, 'Юнкерс' взорвался в воздухе и большой огненной каплей, полетел вниз, на окраины города. Чудом увернувшись от обломков, я увел машину в сторону.

Дальше атаковать было бессмысленно — стрелки собьют. Скорость я фактически потерял. Поэтому, отлетев от лаптежников, которые, выстроившись в оборонительный круг, стали удаляться от меня, я тоже кругооборотом стал наращивать скорость и лезть вверх. Без превосходства в высоте бить их было проблематично, тем более на 'ишачке'. Подловят!

Опять поднявшись до двух тысяч, я стал подходить к строю ближе. Заметив, что они еще больше сплотились, приготовился к атаке.

Вот что было странно: немцы заметно опасались меня, но сбрасывать бомбы не спешили. Было видно, что они еще не потеряли надежды разбомбить свою цель, от которой я их отогнал километра на полтора. Ее, кстати, я видел — это была железнодорожная станция, вся затянутая дымом.

Хотя это был мой первый настоящий бой, следить за воздухом я не забывал и четверку приближавшихся 'мессеров' заметил вовремя. И, понимая, что больше шансов не будет, стал пикировать на ощетинившийся пулеметными стволами строй бомбардировщиков. Увернувшись он огненной струи ответного огня, с трехсот метров дал очередь по кабине третьего лаптежника, оказавшегося самой удобной целью.

Бомбер почти сразу вывалился из строя и кувыркаясь понесся вниз. Вот от него отделилась фигурка и полетела рядом, через некоторое время открылся парашют.

Как бы я ни был занят атакой, но о 'худых' помнил, поэтому на выходе из пикирования резко дернул 'ишачок' в сторону уходя от пушечных очередей, и почти мгновенно вернул обратно, успев нажать на гашетки, когда мимо пронеслись две стремительные тени.

'Повезло? Нет? Да или нет?'— думал я, делая мертвою петлю и уходя от второй пары.

'А-а-а, горит су..а!!!'

И действительно, оставляя дымный след, ведущий пары не выходя из глубокого пикирования воткнулся в землю. Я хорошо разглядел вспышку на месте падения, в километре от станции. Тут почти сразу стали рваться бомбы. Лаптежники, не долетев до цели, принялись избавляться от своего груза. Я все-таки заставил их отказаться от налета.

При выходе из очередного пике в глазах потемнело от перегрузки, однако поймать одинокий 'мессер' всё равно не получилось. Тот предупрежденный товарищами, успел уйти из под атаки.

'Почему они сбросили? А-а-а, наши!'— понял я, заметив пять приближавшихся точек. Сообразить, что это наши истребители, было не трудно. Однако оставшаяся тройка 'мессеров' просто так отпускать меня не собиралась, поэтому приходилось прилагать все свои умения, помноженные на опыт летчиков, прошедших войну, чтобы не только уходить из-под атак, но и самому стрелять, причем прицельно.

'Правильно летчики называли 'ишачки' 'ежиками'!'— подумал я, в очередной раз встречая в лоб атаку 'худого'. Но на это раз он не успел увернуться от очереди, и пушечные снаряды вспороли его он носа до хвоста.