Незримые твари

Внутри вся просто буйствую. Что я хотела получить в нынешнем году — так это новую сумочку "Прада". Я не виновата, что какой-то баллон с лаком для волос взорвался Шейну в лицо. Бах, — и он ввалился в дверь с начинающим уже синеть и темнеть лбом. За все время долгой поездки в больницу, пока один глаз у него заплывал наглухо, а лицо вокруг продолжало набухать и набухать из-за кучи вен, порвавшихся и кровоточащих под кожу, — за все время Шейн не проронил ни слова.

Я не виновата, что как только ребята из сферы социального обслуживания увидели разок лицо Шейна, они сразу обеими ногами стали на горло моему отцу. Подозрение в издевательстве над ребенком. Преступная небрежность. Вмешательство в дела семьи. Я не виновата ни в чем из этого. В полицейском дознании. В следователе, который шлялся вокруг да около и опрашивал наших соседей, наших друзей по школе, учителей, пока все знакомые семьи не стали обращаться ко мне в духе "ах ты наша смелая бедняжечка".

И вот я сижу здесь в рождественское утро со всеми подарками, которыми не насладиться без члена, а никто не знает и половины всего, что было.

Даже когда полицейское расследование было закончено, даже когда ничего не доказали, даже после этого наша семья была разбита. И все по-прежнему думают, что это я выбросила баллон лака для волос. А раз я все начала — значит, все это моя вина. Взрыв. Полиция. Бегство Шейна. Его смерть.

А это была не моя вина.

— В самом деле, — продолжаю. — Если бы Шейн правда захотел подарить мне подарок, ему бы взять да восстать из мертвых, да купить мне новую одежду, которую он должен. Вот тогда это было бы счастливое Рождество. Вот тогда я и правда сказала бы — "спасибо вам".

Тишина.

Пока выуживаю второй конверт, мама говорит:

— Мы официально тебя исключаем.

— Во имя твоего брата, — говорит папа. — Мы купили тебе членство в ДиРМе.

— В дерьме? — спрашиваю.

— Друзья и Родственники Меньшинств, — говорит мама.

Перри Комо поет "В праздники нет места лучше дома".

Тишина.

Моя мать встает из кресла и объявляет:

— Сбегаю, принесу эти бананы, — говорит. — Просто, чтобы быть с легким сердцем, мы с твоим отцом очень хотим, чтобы ты попробовала их на каких-нибудь из подарков.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Перенесемся во время около полуночи в доме Эви, когда я ловлю Сэта Томаса за попыткой меня убить.

Поскольку в моем лице не хватает челюсти, глотка у меня заканчивается чем-то вроде дыры, из которой свисает язык. Вокруг дыры почти вся кожа — рубцовая ткань: темно-красные блестящие шрамы, будто вымазанное в вишневый пирог лицо на соревновании по их поеданию. Если я вывалю язык полностью, можно будет разглядеть небо, розовое и гладкое как спинка краба изнутри, а из неба подковой белых позвонков торчат остатки верхних зубов. Есть время носить вуаль, а есть время ее не носить. Так или иначе, я ошарашена, когда встречаю Сэта Томаса, который в полночь вламывается в особняк Эви.

Сэт видит ни что иное, как меня, которая спускается по полукруглой лестнице в фойе Эви, одетая в один из персиковых пеньюарных наборов Эви, разделенный на косые части. Халат Эви — эдакий персиковый тип ретро в стиле "За-За", который прячет меня от глаз, как целлофан — замороженную индейку. На запястьях и спереди халата озоновая дымка страусовых перьев персикового цвета, точь-в-точь совпадающих с перьями на тапочках, в которые я обута.

Сэт молча застыл у подножья большой полукруглой лестницы Эви, сжимая в руках лучший из шестнадцатидюймовых разделочных ножей Эви. Пару облегающих колготок Эви Сэт натянул на голову. Видно, как промежность Эви из гигиеничного хлопка обтягивает Сэтово лицо. Штанины колготок болтаются как уши коккер-спаниэля на фоне его армейского ансамбля в духе коллекции мод.

А я — видение. Спускающееся шаг за шагом навстречу кончику разделочного ножа, неторопливыми "шажок-стоп-шажок", как делают девочки в больших вегасских ревю.

О, я так легендарна. Я такая секс-обстановочка.

Сэт стоит, глядя вверх, переживая этот миг, напугавшись первый раз за свою жизнь, потому что я держу ружье Эви. Приклад прижимаю к плечу, а ствол торчит у меня впереди, охваченный обеими руками. Мушка нацелена точно в центр хлопковой промежности Эви. В фойе лишь Сэт иже с ним, посреди окон с витражами, — одно на парадной двери разбито, — и люстра Эви из австрийского хрусталя, которая, искрясь, более всего напоминает некое костюмное украшение для дома. Единственная вещь кроме — маленький столик, оформленный тем самым французским белым и золотым.

На французском столике стоит телефон "трэ-о-ла-ла", трубка его напоминает размерами золотистый саксофон и лежит на золотой колыбели, наверху коробочки слоновой кости, а по центру кнопочного номеронаборника камея. Какой шик, наверное считает Эви.

Выставив вперед нож, Сэт начинает:

— Я не причиню тебе вреда.

Продолжаю медленный "шажок-стоп-шажок" вниз по лестнице.

Сэт говорит:

— Давай здесь никто никого не будет убивать.

И какое это дежа вю.

Точно с таким выражением Манус спрашивал меня, получила ли я оргазм. Не слова, но сам голос.

Сэт говорит сквозь промежность Эви:

— Я только спал с Эви, вот и все.

Какое дежа вю.

"Пойдем кататься на лодке". Тот же самый голос.

На столе около телефона лежит блокнот и карандаш для записей.

Сэт говорит:

— В тот же миг, когда о тебе услышал, я понял, что это сделала Эви.

Удерживая ружье одной рукой, я пишу в блокноте:

"снимай колготки".

— То есть, не надо меня убивать, — продолжает Сэт. Тянет колготки за пояс. — Я как раз и был тем, из-за чего Эви в тебя стреляла.

Прохожу способом "шажок-стоп-шажок" последние десять футов к Сэту и подцепляю концом ружейного ствола пояс колготок, стягиваю их с лица и квадратной Сэтовой челюсти. Сэт Томас, который в Ванкувере, в британской части Колумбии, был Альфа Ромео. Альфа Ромео, который был Нэшем Рэмблером, бывшим Бергдорфом Гудменом, бывшим Нейманом Маркусом, бывшим Саксом Пятая-Авеню, бывшим Кристианом Диором.

Сэт Томас, которого когда-то давно звали Манус Келли, мой жених из рекламного телемарафона. Я не могла до сих пор рассказать вам, потому что хотела, чтобы вы поняли, каким это было для меня открытием. Клянусь. Мой жених хотел убить меня. Даже будь он настолько мудаком, — я любила Мануса. И я все еще люблю Сэта. Нож — он и есть нож, — и я обнаружила, что несмотря на все уже случившееся, у меня по-прежнему осталась бесконечно-недобитая возможность ощущать боль.

Именно с этой ночи мы вместе отправимся в дорогу, и Манус Келли в один прекрасный день станет Сэтом Томасом. В промежутке, в Санта-Барбаре, Сан-Франциско, Лос-Анджелесе, Рино, Буазе и Солт-Лейк Сити Манус будет другими мужчинами. Между той ночью и нынешней, когда я лежу в постели в Сиэтле и по-прежнему в него влюблена, Сэт побывает Лэнсом Корпорэлом и Чейзом Манхэттеном. Он будет Дау Корнингом, Геральдом Трибьюном и Моррисом Коудом.

Все со благоволения Проекта Реинкарнации Свидетелей Брэнди Элекзендер, как это называет она сама.

Имена разные, но всем этим мужчинам дал начало Манус Который-Хотел-Меня-Убить.

Мужчины разные, но всегда одни и те же хорошие манеры особого уполномоченного полиции нравов. Все те же мощно-голубые глаза. "Не стреляй" — "Пойдем кататься на лодке", — все тот же самый голос. Разные прически, но извечно черная сексуальная псиная шерсть.

Сэт Томас — и есть Манус. Манус, который дурил меня с Эви, — но я и сейчас люблю его настолько, что готова скрыть любое количество эстрогеновых добавок в его пище. Настолько, что я готова на все, лишь бы его уничтожить.

Вы думаете, что теперь я стала умнее, ага? Зачетов в колледже под шесть сотен, слушайте, я уже просто обязана быть умнее. Я могла бы уже стать врачом.

Прости, мам. Прости, Бог.

Переключимся на то, как я чувствую себя полной дурой, когда пытаюсь удержать возле уха одну из телефонных трубок-саксофонов Эви. Брэнди Элекзендер, королевы облома во всей красе, нету в телефонном справочнике. Я знаю только, что она живет где-то в центре, в Конгресс-Отеле в угловом номере с тремя соседками:

Китти Литтер.

Софондой Питерс.

И веселенькой Вивьен Ва-Вэйн.

Также известные как сестры Реи, — трое ребят-трансвеститов, которые молятся на нашу фирменную королеву высшего сорта, но готовы перебить друг друга за лишнее место в шкафу. Вот и все, что мне рассказала королева Брэнди.

Мне бы переговорить с Брэнди, но я звоню предкам. Уже успев закрыть жениха-убийцу в платяной кладовке, — а когда его туда загоняю, внутри снова моя прекрасная одежда, вся растянутая на три размера. Все шмотки, на которые я зарабатывала в поте лица. После таких дел мне обязательно нужно было кому-то позвонить.

Я не могла просто взять и пойти спать, по очень многим причинам. И вот я звоню, мой звонок летит через пустыни и горы, к месту, где мой отец берет трубку, и лучшим чревовещательным голосом, на который я способна, старательно обходя согласные, что без челюсти не произнести, говорю ему:

— Гфлерб сорлфд квортк, эрд сайрк. Срд. Эрд, кортс дэрк сайрк? Кирдо!

Похоже, телефон мне больше не друг.

А отец отвечает:

— Пожалуйста, не вешайте трубку. Дайте я позову жену.

Говорит в сторону:

— Лесли, вставай, против нас тут наконец преступление нетерпимости.

И на заднем плане голос моей матери:

— Не надо с ними говорить. Скажи только, что мы любили и берегли нашего погибшего ребенка-гомосексуалиста.

Сейчас полночь. Они, наверное, в постели.

— Лот. Ордийл, — изрекаю я. — Сэрта иш ка алт. Сэрта иш ка алт!

— На, — голос отца уплывает вдаль. — Лесли, сама им выдай что к чему.

Золотой саксофон тяжел и излишне театрален, как бутафория, будто в этом звонке и так мало драмы. Сзади из кладовки орет Сэт.

— Пожалуйста! Не звони в полицию, пока не переговоришь с Эви!

Потом из телефона — "Алло?" — и это моя мама.

— В мире хватит простора для того, чтобы все мы жили в любви друг с другом, — рассказывает она. — В сердце Господа нашего достаточно места для всех Его детей. Геев, лесбиянок, бисексуалов и сменивших пол. Будь это хоть анальный секс, еще не значит, что это не любовь.

Говорит:

— Я слышала о вас много печального. Мне хочется помочь вам разобраться в подобных вещах.

А Сэт орет:

— Я не хочу тебя убить! Я был здесь, чтобы разобраться с Эви за то, что она с тобой сделала! Это была просто самозащита.

В телефонной трубке в двух часах езды отсюда сливается вода в туалете, и потом голос моего отца:

— Ты еще говоришь с этими психами?

А моя мама:

— Так здорово! Кажется, один из них только что говорил, что хочет нас убить.

И Сэт орет:

— Это Эви в тебя стреляла!

Потом в трубке голос моего отца, ревущий так сильно, что приходится держать ее от уха подальше, он кричит:

— Это вас, вас надо всех перестрелять! — ревет. — Из-за вас умер мой сын, извращенцы проклятые!

А Сэт орет:

— С Эви у меня был только секс, и не больше!

Может, мне вообще выйти из комнаты, или взять да передать трубку Сэту?

Сэт говорит:

— Ты же не думаешь, что я смог бы взять и зарезать тебя во сне.

А в трубке отец кричит:

— Только попробуй, мистер! У меня здесь ружье, и я буду держать его заряженным под рукой день и ночь, — говорит. — Мы не позволим вам издеваться над нами, — продолжает. — Мы гордимся, что мы родители погибшего сына-гея.

А Сэт просит:

— Пожалуйста, положи трубку.

А я пытаюсь сказать:

— Ахт! Оахк!

Но отец уже положил.

В личном запасе людей, способных мне помочь, осталась только я. Ни лучшей подруги. Или бывшего парня. Ни докторов с сестрами-монашками. Может, остается полиция, но не сейчас. Еще не время обернуть всю эту кучу дерьма в чистенький служебный пакет и браться за свою неполноценную жизнь. Навсегда остаться жуткой и невидимой, навсегда подбирать осколки.

Дела по-прежнему оставались в полном хаосе и подвешенными в воздухе, но я еще не готова была их обустраивать. Моя зона комфорта росла с каждой минутой. Моя предельная планка для драмы поднималась все выше. Пришло время отрываться. Казалось, я могу творить что угодно, и это еще только начало.

Мое ружье заряжено, и у меня был первый заложник.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Перенесемся в последний раз из всех, что я приходила домой навестить предков. Это был мой последний день рождения перед происшествием. При том факте, что Шейн по-прежнему мертв, я не ждала подарков. Не ждала торт. В этот последний раз я пришла домой только чтобы повидать их, моих предков. Рот у меня еще на месте, поэтому не ожидалось срывов при мысли, что придется задувать свечки.

Дом, коричневый диван и кресла в гостиной, все по-старому, кроме окон, которые отец крест-накрест заклеил липкой лентой. Мамина машина не на въезде, где обычно бывала припаркована. Машина заперта в гараже. На парадной двери тяжелый засов, которого я не припомню. На парадных воротах большой знак "Осторожно, злая собака" и знак поменьше, насчет домашней сигнализации.

Только подхожу к дому, мама тут же загоняет меня внутрь и говорит:

— Не приближайся к окнам, Шишечка. Уровень преступлений нетерпимости в этом году вырос на шестьдесят семь процентов по сравнению с прошлым.

Учит:

— Когда вечером стемнеет, постарайся, чтобы твоя тень не падала на шторы, чтобы снаружи тебя не было видно.

Она готовит ужин при свете фонарика. Когда я открываю печку или холодильник, она тут же впадает в панику, оттесняет меня в сторону и закрывает все, что бы я ни открыла.

— Внутри яркий свет, — поясняет она. — Уровень актов насилия против геев за последние пять лет возрос больше чем на сто процентов.

Домой приезжает отец, оставляет машину на полквартала в стороне. Его ключи звенят по ту сторону нового засова на двери, а мама замирает в дверях кухни, оттаскивая меня назад. Звон ключей прекращается, и мой отец стучит в дверь: три раза быстро, потом два медленно.

— Это его стук, — говорит мама. — Но все равно не забудь посмотреть в глазок.

Входит отец, разглядывая через плечо темную улицу, и рапортует:

— Ромео-танго-фокстрот-шесть-семь-четыре. Запиши быстрее.

Моя мать пишет это в блокноте у телефона.

— Цвет? — спрашивает она. — Модель?

— Голубой металлик, — отвечает отец. — "Сэйбл".

Мама отзывается:

— Записано.

Я говорю, что они, быть может, немного перегибают палку.

А мой отец отвечает:

— Не надо недооценивать нашего противника.

Переключимся на то, какой же ошибкой было приходить домой. Переключимся на то, что Шейну бы увидеть все это: насколько наши родители стали дебилы. Отец выключает лампу, которую я включила в гостиной. Шторы на большом окне закрыты и сколоты посередине булавками. Они помнят в темноте всю мебель, но я-то, я же натыкаюсь на каждый стул и край стола. Сбиваю на пол сахарницу, та вдребезги, и мать с воплем падает плашмя на кухонный линолеум.