Удушье

Экран демонстрирует мне одну старуху за другой. Потом, на десять секунд, там Пэйж, которая толкает маму в коляске по очередному из длинных коридоров. Доктор Пэйж Маршалл. И я кручу ручку, пока могу слышать голос мамы:

— Конечно, — рассказывает она. — Я сражалась против всего, но чаще и чаще волновалась, что ни разу не была за что-то.

Экран демонстрирует сад, согнутых над костылями старух. Вязнущих в гравии.

— Ой, критиковать, осуждать и жаловаться можно на что угодно, но куда это приведет меня? — продолжает рассказывать мама, ее голос остается на заднем плане, пока экран по кругу демонстрирует другие помещения.

На экране столовая, там пусто.

На экране сад. Еще старики.

Прямо какой-то очень подавляющий веб-сайт. "Смерте-Кэм".

Какой-то черно-белый документальный фильм.

— Ныть — не значит создавать что-то, — продолжает мамин голос на заднем плане. — Восставать — не восстанавливать. Высмеивать — не возмещать... — и голос в динамике гаснет.

Монитор показывает зал и женщину, с головой зарывшуюся в головоломку.

А я переключаюсь с номера на номер, в поисках.

На пятом номере голос возвращается:

— Мы разобрали мир на части, — говорит он. — Но теперь понятия не имеем, что делать с этими частями, — и голос снова исчезает.

Монитор демонстрирует один за другим пустые коридоры, которые тянутся во тьму.

На седьмом номере голос возвращается:

— Все мое поколение: сколько бы мы ни прикалывались над разными вещами, это не делало мир лучше ни на грамм, — говорит он. — Мы провели столько времени, высмеивая созданное другими людьми, что сами создали очень и очень мало.

Голос доносится из динамика:

— Свой бунт я использовала, как способ укрыться. Критикой мы пользовались, как ложным участием.

Голос на заднем плане:

— Только с виду кажется, будто мы чего-то достигли.

Голос на заднем плане:

— Я так и не вложила в наш мир ничего стоящего.

И на десять секунд экран демонстрирует маму и Пэйж в коридоре прямо у входа в комнату для кружков.

Из динамика доносится шершавый и далекий голос Пэйж Маршалл:

— А как же ваш сын?

Мой нос уткнулся в экран — вот так я близко.

А теперь на экране я, прижавшийся ухом к динамику, одной рукой что-то быстро дергающий туда-сюда в штанине.

На заднем плане Пэйж спрашивает:

— Как же Виктор?

И, на полном серьезе, я почти кончаю.

А мамин голос отзывается:

— Виктор? У Виктора, несомненно, есть свои способы бегства.

Потом на заднем плане она смеется и говорит:

— Материнство — опиум для народа!

И сейчас на экране прямо за моей спиной стоит девушка с конторки с чашкой кофе в руке.

Глава 18

В мой следующий визит мама еще тоньше, если такое возможно. Шея у нее кажется толщиной с мое запястье, желтая кожа тонет в глубоких пустотах между связками и глоткой. Лицо не скрывает череп, заключенный внутри. Она перекатывает голову на бок, чтобы увидеть меня, стоящего в дверях, а уголки ее глаз забиты какой-то серой слизью.

Одеяло безвольно и пусто свисает между двумя возвышенностями ее берцовых костей. Единственные другие ориентиры, которые можно разглядеть — это колени.

Она просовывает руку сквозь хромированные перила кровати, жуткую и тощую, — словно ко мне тянется куриная лапа, и сглатывает. Челюсти движутся с усилием, между губ паутина слюней; и вот она говорит мне, тянется и говорит мне:

— Морти, — говорит. — Я не сутенерша, — руки сжаты в узловатые кулачки, она трясет ими в воздухе и продолжает. — Делаю заявление феминистки. Как такое могло оказаться проституцией, если все эти женщины были мертвы?

Я принес красивый букетик цветов и открытку с пожеланиями выздоровления. Я прямо с работы, поэтому на мне бриджи и камзол. Ботинки с пряжками и чулки со стрелкой, которые демонстрируют мои тощие ляжки, заляпаны грязью.

А мама требует:

— Морти, тебе нужно настоять, чтобы все дело вышвырнули из суда, — и со вздохом укладывается на кучу подушек. От слюней изо рта белая наволочка окрашивается в светло-голубой, касаясь щеки.

Открытка с пожеланиями выздоровления здесь не поможет.

Ее рука хватается за воздух, и она просит:

— Ах да, и кстати, Морти, ты должен позвонить Виктору.

В ее комнате этот запах, так же пахнут теннисные туфли Дэнни в сентябре, после того, как он таскает их все лето без носков.

От красивого букетика цветов здесь толку ни на грамм.

В кармане моего камзола — ее дневник. Между страницами дневника торчит старый счет от центра по уходу. Втыкаю цветы в утку, пока отправляюсь поискать вазу и, может быть, что-нибудь ей поесть. Столько той фигни, шоколадного пудинга, сколько смогу унести. Что-нибудь, что можно затолкать ложкой ей в рот и заставить проглотить.

При таком ее виде я не могу находиться здесь и не могу в другом месте. Когда ухожу, она говорит:

— Ты должен поторопиться и разыскать Виктора. Ты должен заставить его помочь доктору Маршалл. Прошу. Он должен помочь доктору Маршалл спасти меня.

Как будто что-то бывает случайно.

Снаружи в коридоре доктор Маршалл, на ней очки, она читает что-то с планшетки.

— Думаю, тебе будет интересно, — говорит. Склоняется к перилам, опоясывающим коридор, и продолжает. — Что вес твоей матери за эту неделю упал до восьмидесяти пяти фунтов.

Убирает планшетку за спину, обеими руками прижав ее к перилам. Из-за такой позы груди выпячиваются вперед. Бедра выгибаются мне навстречу. Пэйж Маршалл проводит изнутри языком по нижней губе и спрашивает:

— Еще не думал насчет предпринять что-нибудь?

Система поддержки жизни, питание через трубку, аппараты искусственного дыхания — в медицине такое называют "героические меры".

"Не знаю", — говорю.

Стоим на месте в ожидании, пока кто-то из нас сдвинется хоть на дюйм.

Две улыбающиеся старушки тащатся мимо нас, одна показывает пальцем и сообщает другой:

— Вот милый юноша, о котором я тебе рассказывала. Это он удавил моего котика.

Другая дама, в криво застегнутом свитере, отзывается:

— И не говори, — отвечает. — Один раз он избил мою сестру чуть не до смерти.

Они тащатся вдаль.

— Очень мило, — замечает доктор Маршалл. — Я про то, что ты делаешь. Ты даешь этим людям завершение крупнейших проблем их жизней.

Сейчас она смотрится так, что приходится думать про аварии из кучи машин. Представлять кровавую кашу из двух вмазавшихся лоб в лоб автомобилей. Она выглядит так, что приходится воображать братские могилы, чтобы удержаться в седле хоть полминуты.

Думать о сгнившей кошачьей жратве, воспаленных язвах и просроченных органах для пересадки.

Вот так прекрасно она выглядит.

Прошу ее прощения, но мне по-прежнему нужно разыскать немного пудинга.

Она спрашивает:

— Все потому, что у тебя есть девушка? В этом вся причина?

Причина того, что у нас не вышло секса в часовне пару дней назад. Причина того, что даже при всей ее наготе и готовности — я не смог. Причина того, что я смылся.

На предмет полного списка моих девушек обратитесь, пожалуйста, к материалам по моему четвертому шагу.

См. также: Нико.

См. также: Лиза.

См. также: Таня.

Доктор Маршалл выгибает мне навстречу бедра и спрашивает:

— Ты знаешь, как умирает большинство пациентов вроде твоей матери?

От голода. Забывают, как глотать, и непроизвольно вдыхают легкими еду и питье. Их легкие забиваются гниющей массой и жидкостью, начинается воспаление, и они умирают.

Говорю — "Знаю".

Говорю — могут быть вещи и похуже того, чем взять и позволить умереть кому-то старому.

— Она не просто кто-то старый, — возражает Пэйж Маршалл. — Она твоя мать.

И ей уже почти семьдесят лет.

— Ей шестьдесят два, — отвечает Пэйж. — И раз есть что-то, что можно сделать, чтобы спасти ее, а ты не сделаешь, то получится убийство по небрежности.

— Другими словами, — спрашиваю. — Я должен сделать тебя?

— Слышала про твои достижения от кое-кого из медсестер, — отвечает Пэйж Маршалл. — Мне известно, что у тебя нет предубеждений против рекреативного секса. Или же дело во мне? Я что — не твой тип? Это так?

Мы оба затихаем. Мимо проходит дипломированная помощница медсестры, толкая тележку с узлами простыней и сырых полотенец. У нее обувь на резиновой подошве, а у тележки резиновые колесики. Пол покрывает древний пробковый паркет, отполированный пешеходным потоком до темных тонов, поэтому она проходит беззвучно, оставляя за собой только слабенький шлейф запаха мочи.

— Пойми меня правильно, — говорю. — Я хочу тебя оттрахать. Я очень хочу тебя оттрахать.

Вдали по коридору помощница медсестры останавливается и оглядывается на нас. Зовет:

— Эй, Ромео, дал бы ты бедной доктору Маршалл передохнуть.

Пэйж отзывается:

— Все хорошо, мисс Паркс. Это наше с мистером Манчини дело.

Мы оба наблюдаем, как она ухмыляется и толкает тележку дальше, скрываясь за углом. Ее зовут Ирэн, Ирэн Паркс, — и, ладно, допустим, мы с ней занимались кое-чем в ее машине год назад, примерно в это же время.

См. также: Кэрен из Ар-Эн.

См. также: Женин из Си-Эн-Эй.

В те разы мне казалось, что каждая из них должна быть кем-то особенным, но без одежды они оказывались как все на свете. Теперь ее задница так же заманчива, как точилка для карандашей.

Объясняю Пэйж Маршалл:

— Тут-то ты как раз ошибаешься, — говорю. — Я так сильно хочу тебя оттрахать, что аж накрывает, — говорю. — И, нет, я не желаю никому смерти, но и не хочу, чтобы мама снова стала такой, как была когда-то.

Пэйж Маршалл вздыхает. Стягивает рот в тугой узелок и молча на меня таращится. Прижимает планшетку к груди, сложив руки крест-накрест.

— Значит, — говорит она. — Дело совсем не в сексе. Ты просто не хочешь, чтобы твоя мать выздоровела. Ты просто не умеешь ладить с сильными женщинами, и считаешь, что если она умрет, то твои связанные с ней заботы тоже.

Мама кричит из своей комнаты:

— Морти, за что я тебе плачу?

Пэйж Маршалл продолжает:

— Можешь врать моим пациентам и решать их жизненные конфликты, но не ври сам себе, — потом прибавляет. — И не ври мне.

Пэйж Маршалл говорит:

— Ты скорее захочешь увидеть ее мертвой, чем выздоровевшей.

А я отвечаю:

— Да. То есть, нет. То есть, не знаю.

Всю жизнь я пробыл не столько ребенком своей матери, сколько ее заложником. Объектом ее общественных и политических экспериментов. Ее личной лабораторной крысой. А теперь она моя, — и ей не сбежать через смерть или выздоровления. Просто мне нужен хоть один человек, которого можно спасать. Мне нужен один человек, который во мне нуждается. Который жить без меня не может. Я хочу быть героем, но не однократно. Пускай даже это значит держать ее в беспомощности — я хочу быть чьим-то постоянным спасителем.

— Понимаю-понимаю-понимаю, это звучит ужасно, — Но, даже не знаю... Я считаю вот что.

Теперь мне придется рассказывать Пэйж Маршалл, что я считаю на самом деле.

Я хочу сказать — просто надоело все время быть неправым только потому, что ты парень.

Я хочу сказать — сколько можно выслушивать от всех, что ты жестокий, предвзятый враг, пока не сдашься и не станешь таковым. Я хочу сказать, козлом-женоненавистником не рождаются, им становятся, — и все больше из них становятся такими благодаря женщинам.

Спустя какое-то время берешь и складываешь лапки, и принимаешь факт, что ты женофоб; нетерпимый, бесчувственный, кретинский кретин. Женщины правы. Ты неправ. Привыкаешь к мысли. Сживаешься с тем, что от тебя ожидают.

Даже если ботинок мал, поджимаешься под размер.

Я хочу сказать, — в мире, где нет Бога, разве матери — не новый бог? Последняя сокровенная недостижимая инстанция. Разве материнство не осталось последним настоящим волшебным чудом? Но чудом, невозможным для мужчин.

И пускай мужчины заявляют, что и сами рады не рожать, — всякая там боль и кровь, — но, по правде, это тот же самый кислый виноград. Сто пудов, мужчины неспособны сделать ничего даже близко потрясающего. Выигрыш в физической силе, абстрактное мышление, фаллосы — все мужские преимущества кажутся уж больно условными.

Фаллосом даже гвоздь не забьешь.

Женщины же сразу рождаются с куда большим потенциалом. Только в тот день, когда мужчина сможет родить, — только тогда мы сможем начать разговор о равных правах.

Пэйж я это все не рассказываю.

Взамен говорю, что мне всего-то хочется быть ангелом-хранителем хотя бы для одного человека.

"Месть" — неподходящее слово, но это первое, что приходит на ум.

— Тогда спаси ее, оттрахав меня, — советует доктор Маршалл.

— Но мне не нужно вообще полностью ее спасать, — говорю. — Я до ужаса боюсь ее потерять, но если иначе — то могу потерять себя.

В кармане куртки у меня по-прежнему лежит мамин красный дневник. По-прежнему нужно разыскать шоколадный пудинг.

— Ты не хочешь, чтобы она умерла, — подытоживает Пэйж. — И тебе не нужно, чтобы она выздоровела. Так что же тебе нужно?

— Мне нужен человек, умеющий читать по-итальянски, — отвечаю.

Пэйж спрашивает:

— Например, что?

— Вот, — говорю, и показываю ей дневник. — Это мамин. Он на итальянском.

Пэйж берет тетрадку, пролистывает. Уши ее по краю горят красным от возбуждения.

— Четыре года отходила на итальянский по студенчеству, — сообщает. — Могу сказать, что здесь написано.

— Я просто хочу держать все под контролем, — говорю. — А взамен — хочу оставаться взрослым.

Продолжая пролистывать тетрадку, доктор Пэйж Маршалл замечает:

— Тебе хочется держать ее в слабости, чтобы всегда быть во главе, — поднимает на меня взгляд и говорит. — Звучит так, словно тебе охота быть Богом.

Глава 19

Черно-белые цыплята таскаются по Колонии Дансборо; цыплята со сплющенными головами. Есть цыплята без крыльев или только с одной лапой. Бывают цыплята вообще без ног, шлепающие по грязи коровника на одних растрепанных крылышках. Слепые цыплята без глаз. Без клювов. Урожденные такими. Дефективные. Родившиеся уже сразу с разбитыми маленькими цыплячьими мозгами.

Существует невидимая грань между наукой и садизмом, но тут ее сделали видимой.

Речь не о том, что мои собственные мозги будут стоить большего. Вон, гляньте на мою маму.

Посмотрела бы доктор Маршалл, как они все тут кувыркаются. Я не к тому, что она поняла бы.

Дэнни здесь же, со мной: Дэнни лезет в задний карман штанов и вытаскивает газетную страницу для частных объявлений, сложенную в маленький квадратик. Сто пудов, это контрабанда. Его Королевское Высокогубернаторство увидит — и Дэнни будет наказан вплоть до увольнения. На полном серьезе, прямо на скотном дворе у коровника, Дэнни вручает мне эту газетную страницу.