Дэдлайны и абзацы

— Ладно, — соглашается Вася и достает еще один конверт.

Я сразу вспоминаю про свою заметку насчет "Внуково" и про то, что денег осталось мало и лишний полтинник совсем не помешает. Но это вряд ли. Заметка хоть и на первой полосе, но сорок строк на премию не потянут. Поэтому не стоит и пытаться.

Покончив с предыдущим номером, редколлегия переходит к заполнению следующего. Информслужба зачитывает сообщения о свершившихся и грядущих событиях, народ высказывает мнения, Васильев выносит вердикт — делать из новости заметку или нет. И если да, то на какой полосе, на сколько строк, с фото или без и какой отдел будет ее лепить. Выпускающий редактор забивает приговор в компьютер, и тот вступает в законную силу.

Поначалу все это дело идет без особого энтузиазма. Кто-то не пришел в себя после веселого уикенда, кто-то после сладких снов, кто-то после поездки в славный город Лондон. Но постепенно процесс налаживается.

— В Академии труда и социальных отношений прошел круглый стол "Молодежь России и вызовы ХХI века", — сообщает Саша Стукалин, который отрабатывает в информслужбе за главного глашатая. — В обсуждении приняли участие представители Совета федерации, Госдумы и Московского патриархата.

— Общество? — спрашивает Вася.

— Я посылал корреспондента, — отвечает Александр Кабаков, который есть руководитель отдела "общества", а заодно известный писатель и самый старый дядька на этом собрании.

— И что?

— Еще не знаю. Но в пресс-релизе какой-то бред про то, что 80% детских телепрограмм содержит элементы порнографии, а половина российской молодежи проститутки и наркоманы.

— Охуительно, — радуется Вася, — нет, на самом деле.

— На пятую? — спрашивает выпускающий про полосу.

— Да, пятьдесят строк.

— Нашествие саранчи в Краснодарском крае, — продолжает Стукалин. — Саранчой уничтожено около 5 тысяч гектаров посевных площадей, засеянных пшеницей и кукурузой.

Никто не говорит ни слова. Стукалин уже собирается зачитывать следующую новость, когда Володю Гендлина пробивает на реплику:

— Она появляется каждый год, — заявляет он мрачным голосом, — и ей нужно питаться.

"Джипперс Крипперс", вспоминаю я, где уже это слышал.

— Дальше, — командует Вася.

— В Москве прошли переговоры РАО ЕЭС и Датского агентства по охране окружающей среды. Стороны обсудили ряд совместных природоохранных проектов.

— И что это значит, Чубайс испортил в Дании воздух?

— Нет, это по поводу Киотского протокола, — поясняет Вардуль. — Дания собирается вложить шесть "лимонов" в реконструкцию двух наших электростанций. Их переведут с угля на газ, взамен датчане получат часть российской квоты на выброс парниковых газов. Сделка согласована в правительстве, заметку я уже заявил.

— А чего они не реконструируют у себя в Дании?

— Наверное, у них уже не осталось электростанций, которые работают на угле.

— Понятно.

— ООН приняла резолюцию о разграничении секторов научной деятельности между странами, принимающими участие в исследовании Антарктиды.

— Общество? — спрашивает Вася.

— Это не наша тема, — уверен Кабаков. — Это международные отношения и они нас не касаются.

— Политика?

— Там ведь насчет научных исследований — отвечает политика. — Мы как-то не пишем о научных исследованиях, особенно о тех, которые в Антарктиде.

— В общество, — решает Васильев.

— Андрей, это идиотизм, — недоволен Кабаков.

— Почему?

— Да потому что в Антарктиде никакого общества кроме пингвинов.

Вася размышляет над этой мыслью, но не больше пяти секунд.

— В общество, — подтверждает он.

— Блядь, — расстраивается Кабаков.

— Илья Южанов выступил за изменение законов по наружной рекламе алкоголя, — сообщает Стукалин очередную весть. — На проходящей с Санкт-Петербурге конференции "Задачи и проблемы государственной конкурентной политики" министр заявил о необходимости узаконить наружную рекламу алкоголя и высказался против законопроектов о запрете рекламы табака.

— Фото с подписью.

— На время расследования причин катастрофы самолета Ту-154 в Иркутске отстранена от работы бригада диспетчеров, руководившая посадкой самолета, — продолжает Стукалин.

Насчет самолета вообще то уже заявлена большая заметка с расследованием аварии и вынос с перечнем всех катастроф Ту-154. Но Васильев считает, что этого недостаточно, и что к заметке следует добавить еще и вынос с "прямой речью" — ответами VIPов на прямой и конкретный вопрос, который специально обученный человек задает им по телефону. Шеф-редактор выслушивает несколько вариантов этого самого вопроса, но в конечном итоге останавливается на своем собственном — "А Вы боитесь летать?".

— Нормальный вопрос, — убеждает Вася то ли редколлегию, то ли самого себя. — До фига ведь людей, которые боятся. Мне, например, страшно, я без пузыря вообще в самолет не сажусь.

Никто и не спорит. Тем более что после свежей катастрофы у респондентов опроса должен появиться дополнительный повод для авиафобии. И для пузыря в дорогу.

Следом идет новость про перестрелку с участием ментов, в результате которой был убит какой-то безбашенный бандит, незадолго до того сам подстреливший двоих стражей порядка. Загнав эту тему в карту номера, Вася ударяется в воспоминания. О том, как несколько лет назад были убиты милиционеры, подрабатывавшие в охране "Коммерсанта", и о том, как это событие освещалось отделом преступности.

— Я тогда офигел, — сообщает он, — звонит Игорь и говорит, что замочили двоих наших ментов. И чтобы я по быстрому высылал фотографа, картинка типа охренительная: тела в мусорных баках, куча ножевых, головы проломлены и мозги наружу. Я спрашиваю у него, чего там случилось, почему наши парни? А он мне, да хрен с ним, потом расскажу, давай высылай фотографа, пока трупы не убрали, такие фотки пропадают.

Народ выдает смех и улыбки, но как-то хило и без особого энтузиазма. Шеф-редактор считает себя неплохим актером (несколько проходных ролей в кино и главная роль в "Коммерсанте"), и такая реакция его совсем не устраивает.

— Нет, ну ты пойми, — продолжает он, вперившись взглядом в чьи-то, наверное, самые отзывчивые глаза, — наши ребята, с которыми каждый день здоровались, лежат там в каком-то мусорном баке, порезанные и без мозгов, а он, блин, требует фотографа.

На этот раз эмоций значительно больше: "твою мать", "охренеть", "фотограф успел?", и прочие проявления интереса и восторга. Вася доволен произведенным эффектом, и, стало быть, Стукалин может зачитывать следующую новость.

Спустя двадцать минут события информленты подходят к концу. Все, что можно было забить в карту номера, туда забито. Но заметок все равно не хватает, даже с учетом инсайда, который не попал в ленту, но был заявлен отделами. В газете дыра почти на две полосы, и не факт, что ее удастся заполнить свежими новостями, потому как в воскресенье свежие новости случаются не так часто.

— Там, по идее, еще должна подсосаться реклама, — сообщает выпускающий редактор, — где-то на полполосы, а может и на три четверти.

— Может еще кого-нибудь убьют, — обещает отдел преступности, — или посадят.

— Было бы неплохо, — соглашается выпускающий. — Но все равно недобор с деловыми новостями, почти на полосу.

— Алексей Юрьевич? — спрашивает Вася, вглядываясь в интеллигентное лицо руководителя делового блока.

— Мы постараемся что-нибудь найти, — обещает Кондратьев.

— Постарайтесь. А то будет та же фигня, что и в прошлое воскресенье.

— А что было в прошлое воскресенье? — спрашивает финик Глеб.

— Жопа, — докладывает Васильев, — причем полная. Пора закрываться, только ни фига не выходит. Потому что в деловых новостях дыра на четверть полосы, и заткнуть ее нечем — ни заметок, ни рекламы. И дэдлайн через двадцать минут. Стали там пробовать варианты, — шеф-редактор выдает кислую ухмылку, — перекинули пару заметок, с тринадцатой на пятнадцатую, с четырнадцатой на тринадцатую. И все равно ни хрена — как была дыра в четверть полосы, так она и осталась.

— Это такой математический закон, — поясняет Гендлин, — от перестановки слагаемых сумма не меняется.

— Серьезно?

— Нет, пошутил.

— Ну и как закрылись? — спрашивает Глеб

— Хреново, с немереных размеров заголовками и фотками в полтора раза больше, чем надо.

Помимо проблем с количеством есть проблемы и с качеством. Большой босс недоволен текстами делового блока. Слишком много специальных терминов, слишком много цифр, должностей и фамилий. И никакого мордобоя и смертоубийства. Совершенно очевидно, что авторы заметок чего-то не догоняют насчет истинной сути событий, и если так будет продолжаться и дальше, то последуют штрафы. И это последнее напутствие, редколлегия завершена и все могут отправляться исполнять свой долг в соответствии с указаниями руководства.

Исполнение долга начинается в редакционном баре, куда участники редколлегии перемещаются почти в полном составе. Я присоединяюсь к исходу. Кофе, бутерброд, сигарета и обмен приветствиями со всеми, с кем не успел поздороваться раньше. Но после этого вместо приступа трудового энтузиазма, почему-то наступает легкое отупение и желание заснуть часа на два или более. Мне даже приходит в голову забавная мысль насчет того, что, может, стоит сбежать домой и зарыться головой в подушку. Но нет, я ведь профессионал. По крайней мере, я пытаюсь себя в этом убедить. И потому вместо того, что досыпать все, что не доспал за эти и прочие сутки, я иду к станку, в надежде, что творческий тонус восстановится сам собой.

Тонус ни фига не восстанавливается. Не помогает ни еще одна сигарета, ни просмотр новостей и почты. Я абсолютно точно и совершенно отчетливо хочу спать. В очень большой и очень мягкой кровати, со свежими простынями, перинами и прочими постельными причиндалами. И чтобы работал кондиционер, поддерживающий альпийскую влажность и температуру. И чтобы рядом с моим сонным лицом стояла охлажденная бутылка минеральной воды, а чуть дальше бутылка скотча, и пусть это будет Glenlivet или Glenfiddish. А возле бутылки пусть стоит стакан, в котором очень медленно тает пара кубиков льда. И насчет девушек...

— Олег, — голос доносится откуда-то извне. И он совсем не женский. Черт, это Харнас, и, похоже, он пихает меня в бок, пытаясь вернуть от сладких снов к пошлой реальности.

— Привет, — говорю я.

— Привет, — говорит Леха, — спишь?

Я проверяю свои рецепторы на предмет восприятия реальности и прихожу к однозначному выводу:

— Нет, не сплю.

— Как редколлегия?

— Вася сказал, что на наш отдел пишет паршивые заметки и пишет намного меньше, чем нужно.

Похоже, что для Лехи это совсем не новость:

— Вот об этом я и хотел с тобой поговорить, — сообщает он. — Как там насчет увольнений в ресинской конторе, ты сегодня про это напишешь?

Так-так, кажется, Харнас уже побеседовал с Кондратьевым насчет недостачи заметок в деловом блоке. И судя по всему, уже предложил компенсировать это дело за мой счет.

— Нет, Леха, — говорю я, — ни фига не выйдет. Мне еще нужно набрать кучу комментов, и в воскресенье мне их никто не даст.

— Да и хрен с ними, — отвечает Леха, — пиши, что есть.

— Думаешь?

— Конечно. Газета, Олег, живет один день, послезавтра уже никто не вспомнит, что ты там написал.

Черт, Харнас умеет подвести теорию. Но я не настолько наивен, чтобы поддаться на это дело:

— У меня ведь кроме Ресина и неофициальных источников ничего нет, — говорю я. — Ни Балакина, ни Сергеевой, ни Воронина. И потом, неплохо бы получить комментарий пресс-службы мэрии и каких-нибудь строительных компаний. Согласись, что без этого заметка не прокатит. И ты сам ее снимешь, если всего этого не будет.

— Ладно, — соглашается Харнас после осмысления моих аргументов, — давай подождем, но только до завтра. И кстати, что там у тебя было с Ресиным?

— Практически ничего, мы едва знакомы и он мне даже не нравится.

— Ха. Говорят, что он тебя послал вместе со всем "Коммерсантом", включая шеф-редактора и владельца.

Совершенно очевидно, что инцидент начал обрастать новыми фактами, и потому следует выдать оригинальную версию. Что я и делаю, причем в красках и со всеми подробностями. Харнас впечатлен:

— Да, весело, — Леха замолкает, очевидно, просчитывая какие-то варианты. — Ладно, давай отложим это до завтра, — повторяет он. И, похоже, что повторяет не просто так. Похоже, что на следующей редколлегии он собирается донести пожелания главы КАСРР до того, кому они предназначались. И посмотреть, что из этого выйдет.

— Только собери все комменты, — говорит Леха, — и сделай нормальную заметку, строк на 80.

— Ладно.

Харнас желает мне творческих узбеков и уже поворачивается в направлении своей коморки, когда я вспоминаю о том, почему сегодня не выспался.

— А что там с Сапогом?— спрашиваю я.

— Сидит, однако, — сообщает Леха, снова поворачиваясь фасадом в мою сторону, — и неизвестно когда выйдет.

— Что, так серьезно?

— В общем, да. Потому как он совершил не простое хулиганство, а злостное.

— Ух ты, а в чем разница?

— Все дело в том, кому бить морду. Если просто прохожему, то можно отделаться штрафом. А если прохожему, который делает замечания насчет хулиганского поведения, то это уже срок, причем до пяти лет.

— Он что, стал бить прохожего, который делал ему замечания?

— Именно. Причем намного сильнее, чем того, который никаких замечаний не делал.

— Это он зря.

— Вот и я тоже так думаю.

— И что, на счет этот счет есть специальная статья?

— 213, пункт 2 — хулиганство, связанное с сопротивление лицу, пресекающему нарушение общественного порядка. И это приравнивается к хулиганству, совершенному группой лиц по предварительному сговору, или совершенному ранее судимым лицом, или связанному с сопротивлением представителю органов власти.

— Черт, и кто только сочиняет эти кодексы?

— Юристы.

— И что, избиение прохожих длилось долго?

— Да нет, не очень. Там как раз менты мимо проезжали. В общем, они успели его повязать до того, как злостное хулиганство превратилось в суперзлостное.

— Повезло.

— Еще как!

— И что теперь?

— Отмажется. Но это ему встанет не меньше, чем в штуку. А может и в две, если с компенсацией пострадавшим.

— Круто.

— Нормально. Интересно только, с чего его переклинило. Может, кто наступил на ногу или даже на обе?

— Нет, — говорю я, — он созрел сам, еще на пляже. А на Волоколамке уже пытался заехать мне в ухо.

— И как, успешно?

— Нет, промахнулся. Потом решил, что я для него слишком ловкий и пошел искать других кандидатов.

— И ведь нашел, причем сразу двоих, — Харнас поворачивается и идет в свой кабинет. И, наверное, уже где-то возле дверей снова вспоминает о служебном долге и кричит в мою сторону:

— Олег, ты не забыл, что у тебя "тенденция"?