Регина

— Вам достаточно было только намекнуть настоятельнице и эта выскочка приняла бы обет невесты Христовой. Думаю, её наследство не помешало бы обители урсулинок.

— Насколько мне известно, — вкрадчиво заговорил канцлер, — настоятельница монастыря, родная тётка Регины, с нетерпением ждала дня, когда племянница покинет обитель и неоднократно писала слёзные письма сначала старому графу, потом Луи, чтобы они забрали назад это сокровище. В ответ получала внушительные суммы и ни единой записки. И хотя урсулинки жили, по сути, на деньги юной графини, они уже согласны были питаться хлебом и водой и жить подаянием, лишь бы избавиться от этой бесовки.

— Неудивительно, — согласилась Екатерина, — я вот тоже заплатила бы любые деньги, лишь бы не видеть при дворе любимчика Франсуа, этого дерзкого Бюсси.

— Но, ваше величество, мы ведь можем использовать графиню в своих целях. На благо нам и в пику Бюсси...

— Если у вас есть какие-то идеи на сей счет, я хочу их услышать немедленно!

— Вы могли бы сделать графиню де Ренель своей фрейлиной.

— Что?! Сестра Бюсси подле меня? Каждый день видеть это наглое лицо и слышать её высокомерный голос?

— Вы же не дослушали меня, ваше величество. Сделав её своей приближённой, фавориткой, вы полностью сможете её контролировать. От королевских милостей у девчонки закружится голова, она будет вас боготворить и станет послушной игрушкой в ваших руках. Её неопытность, тщеславие и, согласитесь, необыкновенная красота послужат на пользу французскому престолу. Она соблазнит любого мужчину и добудет любые сведения, провернёт любую интригу, погубит или подчинит своей, а значит, и вашей воле кого угодно. Мозгов у неё побольше, чем было в своё время у красотки Руэ, а уж красотой она не уступит даже Изабель де Линней, так что там, где ваших ожиданий не оправдали они, блестяще может справиться графиня де Ренель. Эта женщина, по-моему, способна лишить боевого духа всё гугенотское воинство. И граф Луи де Бюсси тоже будет в наших руках — слово сестры для него превыше закона Божьего.

— Наш дерзкий мальчик на побегушках у сопливой младшей сестры?

— Мадам, я видел собственными глазами, как он смотрел на неё.

— И что?

— Он влюблён. Без памяти. До умопомрачения.

— Граф де Бюсси? В кого? В... в свою сестру? — Екатерина затаила дыхание: таких козырей у неё в руках давненько не было.

— Именно. Я не знаю, что он будет теперь делать, скорей всего сбежит на край света. Но это тоже не самый плохой вариант, чем дальше Бюсси от Парижа, тем чище воздух в Лувре. А если и останется, то одним только именем Регины мы сможем манипулировать этим гордецом, как нам заблагорассудиться. К примеру, ваш младший сын, герцог Анжуйский вчера уже устраивал ей персональную прогулку по Лувру и обещал бросить к её ногам своё герцогство и вообще всё, что она пожелает. А ведь она может пожелать, чтобы герцог насмерть рассорился с Генрихом Наваррским и думать забыл о том, что его старший брат, будучи королём Польши, практически в обход него получил корону Франции.

— Браво, канцлер! Вы не зря тратите деньги из королевской казны.

— Ваше величество! Помилуйте, да я в жизни ...

— Не взял самой мелкой монеты лично для себя. Знаю. Слышала не раз. И пока что делаю вид, что верю в это. Что ж, канцлер, пусть мой секретарь напишет письмо... Нет, письмо может попасть на глаза Бюсси или, что ещё хуже, Гизам. Я пошлю кого-нибудь из пажей за девчонкой и сама поговорю с ней с глазу на глаз.

Канцлер склонился в низком поклоне и вышел, пряча торжествующую улыбку в уголках губ: фрейлины королевы обычно кочевали из одной постели в другую по малейшему намеку госпожи. Страшнее удара для заносчивого Луи не придумать.

В четверг спозаранку в ворота дворца Бюсси постучал молоденький Анн де Гонто, младший сын Бирона де Гонто, — любимый паж Екатерины Медичи. Гордо вздёрнув золотистую голову, он передал Регине, что королева-мать просит графиню явиться в Лувр, поскольку весьма заинтересовалась ею и хотела бы поближе познакомиться с ней. Не спавшая третью ночь Регина обречённо вздохнула, но гневить властную старуху в первую же неделю не рискнула, достаточ­но того, что королева-мать на дух не выносила Луи. К тому же, врождённое любо­пытство не давало спокойно сидеть на месте. Регина подняла на уши камеристок и, торопливо запихивая в себя под причитания и ворчания Франсуазы бутерброд впе­ремешку с яблоком, заливая всё это молоком, была одета, причёсана и даже слегка надушена в какие-то полтора часа. Перед толстой, обрюзгшей Екатериной она должна была появиться во всём блеске своей молодости и красоты. Платье из золотистого атласа, расшитого чёрными цветами, с глубоким декольте, выгодно подчёркивало редкий прозрачный оттенок её кожи, который Луи в порыве восторга назвал "рас­светом в горах, покрытых ослепительно-белым снегом". Картину довершало изы­сканное ожерелье из крупных опалов медового цвета и такие же серьги. Анн де Гон­то задохнулся от восхищения и в синих глазах его засверкали искры юношеской влюблённости. "Ещё один", — вздохнула про себя Регина, одарила его неотразимой улыбкой и приняла поданную ей руку.

Всю дорогу до Лувра юный паж развлекал Регину пикантными и забавными историями из жизни придворных, пытался несколько раз (увы, безрезультатно) со­чинить мадригал в её честь и галантно предложил свой надушенный платок, когда пришлось проезжать залитую помоями улицу Сен-Поль. Входя в галереи Лувра, графиня уже знала наверняка, зачем понадобилась королеве: пополнить состав "ле­тучего эскадрона", — и ей оставалось только поблагодарить бога за то, что Луи не успел проснуться, иначе он нипочем бы не отпустил её в Лувр одну, а также мог запросто на­дерзить королеве-матери, как однажды надерзил королю. С красавицами из "летуче­го эскадрона" он провёл не одну бурную ночь, но скорей умер бы, чем согласился увидеть свою сестру среди них.

Когда юный де Гонто скрылся за дверью покоев королевы-матери, тёмные пор­тьеры южного окна раздвинулись и из-за них шагнул к Регине неотразимый Шарль де Лоррен. Графиня от неожиданности вскрикнула.

— О, я вас испугал, небесное создание? — чарующий шёпот щекотал ухо.

— Да, немного, — мило улыбнулась Регина, польщённая вниманием младшего брата самого Генриха Гиза.

— Приношу свои извинения, и, поскольку нас не представили друг другу до сих пор, к вашим услугам герцог Майенн Шарль де Лоррен. А вы, судя по редкостной красоте вашего лица, так похожего на лицо отважного Бюсси, Регина де Клермон?

Графиня протянула Шарлю руку для поцелуя.

— Простите великодушно мое любопытство, но что делает в столь ранний час юная богиня в стенах этого Критского лабиринта?

— Готовится сразиться с Минотавром.

— В таком случае, позвольте мне выступить в роли Тесея.

— По-моему, Тесеем как раз являюсь я сама. Единственная вакантная роль — это Ариадна. Но на неё вы не особо похожи.

— Зато у меня есть волшебная нить.

— ?

— Если я правильно вас понял, Минотавром на сегодня является чёрная толсту­ха из Флоренции?

— Вы как всегда правы.

С лукавой улыбкой Шарль протянул ей письмо и прежде, чем Регина успела о чём-либо спро­сить, исчез в полумраке переходов.

Графиня быстро оглянулась по сторонам, сорвала с письма печать и начала чи­тать. Писала ей сама блистательная герцогиня де Монпасье, Екатерина-Мария де Лоррен — злейший враг Генриха III Валуа.

"Регина, — позвольте мне так называть вас, ибо я испытываю к вам самые ис­кренние дружеские чувства, — прошу вас со всей серьёзностью и полным доверием отнестись к моему письму. Из достоверных источников мне стало известно, что ко­ролева-мать сегодня утром будет иметь с вами разговор. Также известна мне цель этого разговора. Вам, я думаю, тоже. Мой брат любезно вызвался передать вам это письмо и дождаться окончания вашей беседы с Медичи. Он в восторге от вашей кра­соты и ума и, как и я, хотел бы располагать вашей дружбой. Но - к делу.

С вашим появлением в Париже вокруг вас разыгралась та же борьба, что шесть лет назад бушевала вокруг вашего брата. При всем желании, в наше время в Лувре невозможно сохранять полную независимость и вам, волей-неволей, нужно будет отдать себя под покровительство какой-либо партии. Впрочем, зачем я объясняю эти прописные истины вам, достойной сестре самого Бюсси? Но ваша неопытность в придворных интригах и юношеская горячность могут подтолкнуть вас к неверному выбору. Надеясь опередить ваших недоброжелателей, которые, несомненно, постараются затя­нуть вас в свои сети, я предлагаю вам свою дружбу и своё покровительство.

Мой брат герцог Майенн будет ожидать вас на потайной лестнице в Луврском колодце и, если вы согласитесь, будет счастлив сопровождать вас во дворец Гизов, где и ожидает вас ваша любящая подруга

Екатерина-Мария де Лоррен, герцогиня Монпасье".

Регина всегда соображала быстро и мгновенно принимала решения. Всё, что говорили о Гизах Маргарита Валуа и Луи, яркой вспышкой блеснуло в памяти. Гизы вот уже много лет враждовали с правящей династией и перемирия не предвиделось. Во всех этих непрекращающихся распрях между католиками и гугенотами были замешаны организаторы Католической Лиги. Правда, когда очень припекало, изворотливые Гизы умели объединиться даже со своими заклятыми врагами, как, например, во время Амбуазского заговора. Но в последние годы интересы Лиги во главе с кардиналом Лотарингским и Генрихом Гизом пересекались с интересами Генриха III и его матери столь часто и так сильно, что искры сыпались во все стороны. Чувствуя, что династия Валуа слаба, как никогда, Гизы рвались к власти, используя любые средства и буквально шагая по трупам. Регина в первые же дни пребывания в Париже из рассказов Маргариты прочно усвоила прописную истину: при дворе невозможно быть самим по себе. К какому бы лагерю ты не примкнул, есть большая доля вероятности, что тебя так или иначе уберут с дороги, но если ты окажешься между двух огней и начнёшь гордо демонстрировать свою независимость, тебя уничтожат вернее и быстрее. Даже гордый Луи не брезговал поддержкой Маргариты и герцога Анжуйского. Отчасти назло брату и его любовнице, отчасти из-за того, что красавец-кардинал и жизнерадостный упитанный, высоченный и шумный Шарль Майенн нравились ей гораздо больше, чем извращенец-король и его обезображенный оспой брат, графиня де Ренель уже на первых строках письма сделала свой выбор.

За дверью послышались шаги де Гонто и Регина, поспешно спрятав письмо в вырезе платья, изобразила наивно-невинное лицо и приготовилась к встрече с коро­левой-матерью.

Екатерина Медичи сидела в огромном кресле и её затянутая в чёрный шёлк расплывшаяся туша неизменно ассоциировалась у графини с болотной жа­бой, которых она покупала в деревне у мальчишек и подкладыва­ла в кровати монахиням. Ослепляющая роскошь Золотого кабинета не произвела на Регину ни малейшего впечатления: прекрасно осведомлённая о сумме своего наследства, она знала, что при желании может заказать себе хоть двадцать таких же. Рвавшийся наружу смешок она сдерживала неимоверным усилием воли, однако в свой реверанс вложила максимум почтения и грации, а в свой голос — весь мёд и сахар, о наличии которых в себе даже и не подозревала.

Как и предполагала Регина, разговор, начавшийся с заботливых расспросов старой королевы о детстве Регины (бедная сиротка, наверное, даже и не помнит сво­их родителей? Ну, ничего, божья милость не знает границ, а поскольку бесшабаш­ный Бюсси просто не знает что такое — забота о юном непорочном создании, то эту святую обязанность готова выполнить сама королева, ибо она — мать), о её жизни в обители урсулинок (ах! Конечно, мы наслышаны о ваших успехах в науках, особенно, в литературе и латыни, и о вашем кротком нраве — вот где Регина едва не расхохота­лась от такой неприкрытой лживой лести — и рады, что вы теперь будете украшать своим присутствием королевский двор), и о её планах на будущее. Графиня решила не разочаровывать Медичи и весьма мастерски изобразила наглядное воплощение невинности и послушания. Пока королева-мать разливалась соловьём, она стара­тельно хлопала ресницами, нагоняя более-менее правдоподобные слёзы на глаза. Наконец, ей это удалось и, подобрав подобающую избранному образу улыбку, Реги­на обратилась к мадам Екатерине.

— О, ваше величество, о вашей доброте и милосердии ходят легенды и, право же, я не знаю, чем могла заслужить ваше внимание. Но я счастлива, что удостоилась чести быть вами принятой и беседовать с вами. Поймите меня правильно, как могу я говорить с вами о своём будущем, если ответственность за мою судьбу и право ре­шать её возложены на плечи моего брата, графа Луи де Бюсси. После скоропостиж­ной смерти наших родителей он является моим единственным опекуном и полно­правным распорядителем моим имуществом и моей жизнью, поэтому, если вас инте­ресует судьба недостойной ваших забот девушки, то об этом вам следует говорить с графом де Бюсси.

От проницательных глаз Регины не укрылось, что Екатерину Медичи передёр­гивало каждый раз, когда она слышала имя Бюсси, да ещё произнесенное с такой яв­ной и искренней любовью.

— Дитя моё, ваша покорность воле брата и почтение, которое вы оказываете ему, достойны похвалы, — по части актёрского искусства старая королева могла мно­гому научить Регину и той оставалось только мысленно аплодировать неподдельной ласке этого жирного тягучего голоса, — Но, боюсь, граф не сможет уделять вам достаточно внимания, поскольку его воинский талант и государственный ум требуют его присутствия как на поле битвы, так и на дипломатической арене. Я не сомнева­юсь, он будет рад, если вы согласитесь принять мою помощь и позволите мне лично заняться устройством вашего будущего.

— О! Это такая честь для нашей семьи, ваше величество! — с пафосом греческих актёров всплеснула руками графиня, уже не боясь переиграть в этой манерной коме­дии, — Я не смела даже мечтать о такой милости с вашей стороны. Мой брат будет вам очень, ОЧЕНЬ признателен.

— Не сомневаюсь. Так вот, для начала я хотела бы предложить вам место моей личной фрейлины. Должна вам сказать, что этого удостаиваются только самые родо­витые, очаровательные и образованные девушки двора. Я думаю, вам понравится общество моих фрейлин, вы, несомненно, подружи­тесь и очень скоро поймете, какие выгоды сулит моё предложение. Состоять в свите королевы-матери — согласитесь, это делает честь даже представительнице рода де Клермон.

И Регина ответила. С самым безгрешным видом, который только смогла изо­бразить. С самой ослепительной из своих улыбок. С невинным светом младенчески ясных глаз.