Новатерра-2. Часть 3. Пришелец

— Вот так даже, да? Откуда, интересно, столь подробные сведения, моя эрудитка?

— Из первых рук. От самого Фиделя Кастро Рус, — она как-то странно улыбнулась, глядя в никуда. — Он мне, между прочим, лично руку жал.

— Да ладно!

— Вот тебе и 'да ладно'! Плохо ты ещё знаешь супругу, дорогой...

— Похоже на то, — мгновенно согласился Александр, не желая дослушивать '...а берёшься уже познавать всяких там княгинь'. — Вива команданте Фидель!

— Вива команданте Фидель! — без тени иронии воскликнула Алина. — Вива команданте Камило!..

— А это ещё кто таковский?

— Это Камило Сьенфуэгос, народный герой Острова Свободы, сподвижник Кастро, командовавший одной из повстанческих колонн. Вива команданте Камило! Вива команданте Че! Последнего, надеюсь, знаешь?

— Не особенно близко, так, шапочным порядком, — дёрнул плечами Александр. — Некто Эрнесто 'Че' Гевара де ла Серна, верно?

— Как Бог свят, — подтвердила его слова Алина.

— Как Бог свят... — глухо повторил он.

Спасибо Тебе, Господи, за всё! Спасибо тебе, пёсик, морда твоя ангельская! Прощайте! И не поминайте лихом. Мы обязательно вернёмся! Если очень повезёт...

Господу помолимся,

Коли не неволится,

На коленках в горнице,

Только больно колется...

Господи, единый мой,

Слышу звон малиновый.

Рваную холстину я

Сделаю картиною!..

(А.Я. Розенбаум)

25 августа. Кто был никем, тот стал... ничем!

'Мало ли, у кого сейчас эволюция!' — приговаривал мастодонт, топча неандертальцев...

C раннего утра, лишь только Кубань-река осталась позади, гетман занялся святотатственным упрямством — попытался эмпирическим путём опровергнуть Старца в том, что связь между ними нарушена. Тупо звал бога-отшельника. Тупо звал щенка-хранителя. И, конечно, не добился ничего, кроме косых взглядов друзей на его раскрасневшуюся от натуги физиономию, — ни тот, ни другой не отвечали на запросы Сниже. И только было ему в голову пришла 'рационализаторская' идея пристрелить какую-нибудь крупную рогатую скотинку да пристроить рога к своему черепу на манер приёмо-передающей антенны-усилителя, как в левом ухе чуть не разорвал гарнитуру Bluetooth истошный вопль Рязанца:

— Ах ты, дубина проклятая!

От самого берега Кубани гетман, исходя из некоторых тревожных соображений, перестроил походный ордер: выдвинул молодого разведчика Кожелупенко в авангард, к генеральному дозорному, главное же 'тревожное соображение' — в лице Рустама Шадиева — отправил к Богачёву в хвост колонны. У этого не забалует!.. Радиостанция глазастого Рязанца была переключена на постоянную трансляцию, и вот уже с полчаса слух всех, кто был на связи в пределах досягаемости радиоволн УКВ-диапазона, услаждали четыре повторяющиеся композиции: 'В лесу родилась ёлочка...', 'Под зарю хорошую скачут в поле лошади...', 'Эй, ухнем!' и простонародная баллада 'Вставай, проклятьем заклеймённый..!'. Кого-то менее искушённого, вероятно, озадачил бы подобный подбор тем, но не гетмана. Он давно свыкся со странностями простодушного парняги. Однако на одной строфе даже он раз от раза иронично усмехался и качал головой — когда слышал 'рязанскую' интерпретацию текста 'Интернационала': 'Вставай, проклятый заклеймённый!'...

— Чем это тебя так ухнуло, сынку? — сочувственно спросил он вихрастого разведчика.

— Веток полно, господин полковник! — отозвался тот.

— В лесу родилось слишком много ёлочек, — вмешался Елизаров. — Снова башку раздраконил наш проклятый...

— И надолго теперь заклеймённый, — вздохнул гетман.

Лично он давно засомневался, правильно ли поступил, двинув кавалькаду не проезжим трактом, а напрямки, звериными тропами, с генеральной дирекцией на междуречье Урупа и Синюхи. Редкие некогда дубравы, буковые рощицы и стрелы ветрогасящих тополиных полос разрослись в громадные чащобы. И как же быстро зреет молодая поросль! Впрочем, удивляться нечему, если вспомнить, сколько человечьей крови испила земная Флора... Однако нет, как говорится, худа без добра — в лесах на порядок безопаснее. Правда, не для Славки Рязанца...

— Живой хоть? — участливо спросил его гетман.

— Кажись, трошечки живой, — ответил парень.

— Ты хоть смотри, куда коня правишь.

— Так я же, это, господин полковник, по сторонам больше гляжу, врагов шукаю.

— Дело это нужное, только прямо перед носом тоже изредка поглядывай, не то, как говорят в народе, рискуешь в собственном глазу бревна не заметить, а наши уважаемые доктора с тобой знатными швеями заделаются, — он обернулся к вьючному каравану и прокричал коневодам. — Док, Петрович, осмотрите потерпевшего!

— Кого это? — не понял генеральный врач.

Радиостанции большинства путников по приказу 'свыше' не включались, дабы у самых недисциплинированных — вроде Алины — не возникло соблазна замусорить эфир досужей болтовнёй, до авангарда было с полверсты, и заполошный крик Рязанца растворился в чаще, оставив Шаталина до времени в неведении.

— Кого? — переспросил гетман. — Попробуй угадать одной попытки.

— Опять Славяна?! Знаешь, Саныч, — Док пришпорил своего ленивого Боярина, — такого, ей-богу, проще добить, чем лечить, — меньше хлопот и душевного расстройства.

— Да, Николаич, не напрасно злые ваххабиты из Аргунского ущелья называли тебя одним из величайших гуманистов современности! Впрочем, предложение интересное, и буде так дальше пойдёт...

Бывать в этих местах ни гетману, ни спутникам его до нынешнего далеко не праздного вояжа не пришлось. И сам он, и Константин, и 'добрый' Док с Кучинским, и Серёга Богачёв прошли в безумной ярости боёв с захватчиками-пантюркистами бескрайние пространства, но — восточнее, сюда же воинство Великого Турана, ведомое Мустафой Кемалем II Ататюрком, добраться, слава Богу, не сподобилось. И наши витязи, в свою очередь, не стали злоупотреблять сомнительным в те времена гостеприимством Северного Кавказа, взбудораженного высокооборотным миксером войн и мятежей. Тем более что, даже будь там прочный мир без примеси ксенофобии, им, молодым тогда, здоровым равнинным людям с традиционными для русских мужиков наклонностями, не было нужды ни в лыжных трассах, ни в туристских маршрутах, ни в живительных источниках кавказских минеральных вод. Что говорить о кручах и долинах Предкавказья, если даже в столь любезном тмутараканскому владыке Сочи нынешний гетман — лейтенантом ВДВ ещё — сподобился гостить всего единожды, не испытав при этом ни грана положительных эмоций? Неделя — дождь. Неделя — сумасшедший ветер. Под отъезд, правда, выглянуло, будто издеваясь, солнышко, но шторм на море не подумал прекратиться, а пловцу, пусть и неплохому, но выпестованному в тихих водах Дона, ловить дистанцию между кошмарными валами, скользя босыми пятками по гальке, — если и удовольствие, то много ниже среднего. Галька же в человеческом обличии... Что ж, встретилась ему на черноморском побережье и такая. И тоже удовольствие — из тех ещё..! День поскользил по ней, другой, на третий протрезвел и понял — потное бревно, фригидное, озлобленное на весь белый свет, беспочвенно стремящееся замуж, да к тому же склонное к запою...

Колонна продолжала марш, однако скорость продвижения всё падала и падала, ибо звериная тропа сужалась с каждым километром удаления от водопоя. 'Идём, как Алина Кабаева — по бревну!' — подумал гетман.

Ей же ей, далось ему это бревно! Накаркал...

Натянутую поперёк тропы лиану зацепил, конечно же, Рязанец. Вернее, рыжий конь его Рудик славной по Руси будённовской породы, такой же обормот, как и седок, — не зря работники конезавода с жеребёнка обзывали его Дуриком... Под очередную песенку 'Эй, ухнем!' парень ухнул наземь — да башкой об ясень! — от страшного бокового удара в круп бедолаги Дурика подвешенным в небесах бревном. Охотникам в засаде, надо думать, сразу не по Сеньке показалась шапка, — задали драпа, — и Константин вместе с боевыми докторами рванул в чащобу, ориентируясь на быстро удаляющийся шелест потревоженной листвы. Гетман, на галопе подоспев к месту события, с пистолетом наголо гарцевал вокруг ахавших над стреноженным кентавром женщин и думал, как бы почувствительнее обматерить врачей, бросивших раненного Славку. А то, не приведи Господь, не только раненного, но уже и...

Нет! Враги не дождутся! В лучших своих традициях парняга счастливо отделался разбитым при 'жёсткой посадке' лбом, на котором теперь уже вовсе не было живого места.

— Господин Кожелупенко, — сбросив камень с души, без тени иронии обратился к нему гетман, — чтоб я вас без каски и бронежилета больше не видел! Хотя при таких раскладах надобен скафандр высшей степени защиты или, на худой конец, рыцарский доспех... Кости целы?

Кости — слава античной богине охоты Артемиде! — оказались целы. Нина Юрьевна, обработав ссадины перекисью водорода, ограничилась кровоостанавливающим гелем из каких-то знахарских трав и лейкопластырем. Зато бившегося в судорогах Рудика, сколь ни плакала над ним Алёнка, пришлось из сострадания пристрелить, и вряд ли этот вынужденный акт милосердия способствовал росту её симпатии к Рустаму Шадиеву...

Ко всему прочему в кусты умчался Дэн. И, судя по утробному рычанию, рванул отнюдь не по нужде — явно по следу заклеймённых проклятьем охотников. Гетман тут же прыгнул наземь, сбросил китель в траву, обнажил пистолет и побежал за псом. И очень скоро, весь исхлёстанный колючими ветвями, застал того на небольшой прогалине, среди бестолково поваленных ветром лесин, в боевой стойке над дрожащим комком некоей живой субстанции.

Гетман пригляделся.

Это что ещё за хрень такая?!

Не медведь...

Не баран...

Не обезьяна...

Ох, ты! Снежный человек!

Хотя, если присмотреться, вовсе не снежный — ни лыж у него, ни санок, ни прочей атрибутики такого плана... С другой же стороны, ни капли разума в мутных, выцветших глазах, едва проглядывающих сквозь безобразные космы ниже плеч. Дикарь, йети его мать!..

Чума заклеймила проклятьем ровным счётом каждого из чудом спасшихся представителей расы Homo Sapiens. За дюжину ушедших после Катаклизма лет гетман кого только ни повидал во Внешнем Мире: и откровенных шизофреников, и жутких калек, и мутантов всех мастей, и множество тех, кто, приспосабливаясь к изменившимся условиям, напрочь позабыл о чувстве меры, — взять хотя бы язычников с Оскола. Но такого, ей же Бог, доселе не встречал! Безобразная повязка из невыделанной козлиной шкуры вокруг бёдер, пегая бородища в колтунах, намертво въевшаяся в кожу грязь, ссадины, гнойники, шрамы, струпья, невыносимый смрад годами не мытого тела... Как всё же удивительны Цари Природы: пока цивилизованны — злейшие враги Её, но если одичали — самые ничтожные из всех живых существ. Кто ещё может столь омерзительно смердеть? Разве что скунс. Однако у него зловоние — защитная реакция, продукт физиологии особой железы. А этот, блин, неандерталец..! К тому же, сволочь, Рудика прикончил, который, хоть и конь — и хоть четыре раза дурик! — самим своим существованием и беззаветной службой Человеку на порядок более ценен для возрождающейся цивилизации, нежели этот свернувшийся в траве сухим листом, дрожащий от ужаса кусок тошнотворной плоти...

— Дэн, фу! Нельзя! — гетман отогнал ньюфаундленда. — Ещё, не приведи Господь, отравишься... — и брезгливо пнул дикаря подошвой. — Встать!

Ну, тот и встал. Не сразу. После третьего пинка...

Но лучше бы лежал! В земле. Со времён позднего палеолита...

А может, даже лучше, если — раннего. Во всяком случае, сошёл бы среди современников за своего, потому что осанкой больше походил на шимпанзе. Нормально, Абсолют тебя возьми! Вперёд, назад к далёким предкам Homo Sapiens!.. В пику учению Дарвина гетман никогда не считал себя потомком приматов — уж слишком нелицеприятно выходило. Не прельщала его в этом плане и теория беспокойного офтальмолога Мулдашева: дескать, люди жёлтой расы произошли напрямую от пришельцев из космоса, чёрные — от местных землячек-обезьян, белые же — результат смешанных браков. Хороши же те пресловутые инопланетяне, коль позарились на макак с бабуиншами!.. Но и утверждение о том, что Всевышний создал человека по образу своему, по подобию Божьему, не вызывало у гетмана восторга. Не вызывало хотя бы потому, что он, даже в бытность атеистом, всерьёз задумывался о роли религии в антропогенезе и считал истинную веру неисчерпаемым кладезем Нравственности, а значит, в принципе куда более позитивным, чем негативным социальным явлением, и хотел бы видеть Бога изначально лишённым каких-либо отрицательных качеств, кристально чистым в помыслах и деяниях Своих. Если же предположить, что насквозь греховный человек создан по образу Его и подобию...

Ладно, всё, сейчас не время для теологического мудрствования! Данный конкретный Homo безусловно произошёл от обезьяны. Причём не так давно произошёл, если приглядеться, лет тридцать пять тому назад, от силы сорок. Успел, однако, побывать не просто Homo, но и Sapiens! Во всяком случае, считался таковым...

— Ну, здравствуй, предок! — гетман горестно вздохнул. — Вот, значит, какими вы были... Звать-то тебя как, анахронизм вонючий?

Тусклые дикарские глаза испуганно метались с гетмана на пса. Ни малейшего оттенка понимания, ни даже попытки осмыслить прозвучавшие слова в них не отражалось.

Может, языковой барьер?..

Ну, это поправимо! Гетман не зря слыл полиглотом. Правда, словарный запас его, какой язык ни возьми, почему-то всегда оказывался привязанным к гениталиям и прочему непотребству...

— По-русски, значит, не бум-бум? То бишь один из языков межнационального общения отпадает... Ладно, попробуем другой. Ду ю спик инглиш?.. Ясно. Парле ву франсе?.. Нон парле. Жаль! А может, оно и к лучшему, я-то и сам не знаю по-французски ни фига почти... Цо, мае буты, шановний пан розумие польску або украиньску мову?.. Опять не слава тебе яйца! А по-китайски? Я, правда, и здесь не особенно силён, только одну фразу знаю. Суньхуйвчай. 'Прошу к столу!' по-ихнему, по великоханьски... Эй, ты, пращур хуев, штиу молдовенешть? Лингва итальяна? Эспаньол? Картули? Суахили? Чем же тебя, блин, пробрать-то?!.. Ах, да, шпрехен зи дойч?

И тут случилось чудо: дикарь заметно оживился, даже изобразил на морде некое подобие улыбки.

— О, майн либе фройнд! — в сердцах воскликнул гетман. — Я бы даже сказал, брудер по разуму. Так ты, выходит, германского племени! Что ж так опустился, заген зи мир, битте?.. Ну, чего молчишь, а, мутер твою за ногу?!

— Жрать! Хочу. Сильно-о-о! — простонал вдруг 'истинный ариец'. — Дай жрать!

— Угу-угу, шпик, курка, млеко, яйки, шнапс... Нашенский, выходит, обормот! А я уж грешным делом подумал, мы с тобой сейчас присядем где-нибудь унтер ден линден, то бишь под липами, пропустим по кружечке доброго мюнхенского лагера да побеседуем за что-нибудь эдакое, типа гештальтпсихологии фон Эренфельса, распространения лютеранской схизмы в Центральной и Западной Европе, истории Священной Римской империи германской нации, особой роли материализма Фейербаха в классической немецкой философии... А тут, блин, жрать! Экий ты, право слово, приземлённый, охотник на мустангов.