Новатерра. Часть 3. Ангел

Пронырливый, нагловатый Вадим Сербин, шумно прихлебывая из блюдца круто за-варенный 'купец' — который не чифирь еще, но где-то совсем рядом, — вольѓготно развалился на диване в гостиничном номере Золотницкого.

— ...Стас этот в деревне Воропаево большой лабаз держит. Я, покудова к Николаичу — дай ему Бог здоровья! — не прибился, разные темы с ним мутил. Сидим, значь, выпиваем, я рассказал, что у вас подъедаюсь, тока жизни ва-аще не стало, наезжают какие-то, хрен поймёшь. А он базланит: был у меня, типа, пару дней тому фраерок один, старинный корефан по ремеслухе, Аркаша Волков. Он в Октябрьском с до Чумы ещё живет, это, знаете, вёрст двадцать от Новогорска...

— Знаю, Вадик, — нетерпеливо перебил гетман. — Давай дальше!

— Ну, шёл он как бы мимо, дай, думает, зайду. Покалякали. Куѓда собрался? Дела, грит. Оставайся, типа, отдохни, запьянствуем. Не, грит, не могу, и так задержался, к тому же не пью ва-аще! А раньше, Стас грит, квасил, как хрониц-цкий. Ва-аще, значь, каѓкой-то стал — хрен разберёшь его: худой, жилистый, слова человец-цкого не скажет, тока 'спасибо' да 'пожалусто', на тя зырит, а сам навродь как где-то там, за тыщу километров. Такая штука у неѓго на лапе выколота, ну, де 'котлы' обычно носют...

— Котлы — это часы, — усмехаясь, расшифровал Золотницкий и ткнул себя поверх запястья.

— Во-во, они самые и есть, — кивнул Вадим, — благодарю вас, Николаич! А штука такая: хрен поймёшь, то ли крест с острыми концами, то ли... хрен его, короче, знает.

— Роза ветров? — спросил гетман.

— Чё-чё? — не понял парень, а когда быстро гетман начеркал её на листе перекидного календаря, кивнул согласно. — Точно, она, бля буду, Стас так и рисовал. А ещё у него такие маленькие были, вроде как бусики, в лапах их дрочил всё время.

— Чётки? — предположил гетман.

— Точно! Стас говорил — чётки. Такие вот дела, господин полковѓник.

— Дела... — повторил тот. — Слушай, Вадик, может, он монах странствующий? Только мы здесь при чём?!

— Как это при..?! Ой-ё, я ж самого главного не сказал! У Стаса в лабазе товары большей частью ваши, ну, химии всякой полно, коѓнечно, лекарств, другого разного. Так он лекарства с химией все пересмотрел, инструкции перечитал, а после Стасу грит: у казаков, типа, берёшь? запасайся, а то скоро ничё этого не бу-ит!

И гетмана бросило в паническую дрожь от этих слов. Химкомбинат давал основную часть общинного продукта, от бензина до мыла, всего не перечислишь, а фармация Нины Юрьевны поддерживала жизнь бесчисленного множества окрестных городков и весей. Комплекс был крайне уязвим в диверсионном отношении, и разрушение его грозило бы станице жуткой катастрофой. Финансовой-то — ладно, пережили бы. Но ведь могли перетравиться, как евреи в газовых камерах нацистов, а то и заживо сгореть, как всё те же евреи в печах лагеря смерти Треблинка...

— Можно верить, Николаич? — спросил он, когда Сербин, получив заслуженную порцию благодарности и некоторую сумму в виде премии от лица Генерального Уряда, оставил их вдвоём.

Заслужены добрые слова и премия были уже тем, что никаких татуировок у боевиков Трошина врачи не обнаружили, наоборот, их явно сводили хирургическим путем. Это новость. Это — либо новый неизвестный враг, что маловероятно, либо... либо гвардия таинственного архишефа. Да и 'наколѓка' на химкомплекс была недвусмысленной. Гетману уже не сиделось на месте.

— Как тебе сказать, Сашка, — пригладил бороду Золотницкий. — Вадик за место держится. Подворовывает, стервец, не без того, но пользы больше приносит. Обычно не врал, так, приукрашивал малость, да и то больше свою личную роль. Думаю, можно верить. Только что это даѓёт? Бродяга-то ушёл!

— Земля наша маленькая и круглая, без потайных углов, — гетман усмехнулся. — Помѓнишь 'Рождённую революцией'? Мы — псковские, мы поймаем!

Он уже не сомневался, что поймает: в перекрестии прицела промелькнул облезлый хвост вполне реального шакала, а не бестелесный фантом льва, как было прежде...

Засев в гостиничном буфете с чашкой кофе, гетман взялся за мобильный. Велел приставу немедленно опросить пленных 'дурдомовцев' по вновь полученной информации, Ходжаеву — усилить охрану химкомплекса и наблюдение за подступами к нему, потом быстрым набором вызвал Богачёва.

— Ты далеко? — машинально спросил друга и сам не сразу понял, насколько глупо прозвучал вопрос.

— В двух миллиметрах. А ты?.. Вообще-то — в клубной избе-читальне.

— За книжки взялся?

— Надо же когда-то и читать научиться... Занятная, доложу тебе, Старый, штуковина. Буковки, главное дело, махоньки таки!.. Чё хотел? Если пожрать, то я — за!

— А если нет? — усмехнулся гетман.

— То ты жмот, я постоянно об этом толкую. В натуре, чё хотел, братуха?

— Подойди в гостиницу, разговор есть.

— Добро. Минут через двадцать, ладно? Только сейчас начинаю понимать, насколько мы неправильно всё делаем...

— Ты что там читаешь, дружище?! 'Капитал' Карла Маркса?

— 'Кама-Сутру'...

Новостей с театра военных действий не было. Ни хороших, ни плохих. Вообще никаких. Рында Лёха с отменным аппетитом поглощал у стойки земляничное мороженое. А гетман в это время думал. Думал мысль. Мысль о том, куда занесут его ноги сегодняшним вечером. Ничуть не сомнеѓваясь, куда именно... И нашёл компромиссный вариант. Хотя назвать его подлинным компромиссом не решился бы, вероятно, самый беспринѓципный из соглашателей.

— Лёха, давай-ка, братец, ложкой побыстрее орудуй! Сходи в торѓговый центр, — протянул бодигарду несколько ассигнаций, — купи фруктов, сока, сладостей каких-нибудь и красивый букет. Проведаем раненых, пока затишье.

В буфете появился возбуждённый Богачёв.

— Мария, — окликнул гетман девушку за стойкой, — подай, пожалуйста, господину Богачёву здоровенный жбан молочного коктейля. За счёт легитимного гетмана Новоросской казачьей республики.

— Типа, не жмот, да? — улыбнулся Серёга. — Маня, солнышко, и кило свинячьей вырезки под...

— ...сахарной пудрой! — хохотнул гетман. — Ладно, брат, шутки в сторону. Рамс, как ты говоришь, таков: есть на белом свете посёлок Октябрьѓское, а в нём...

Серёга выслушал очень внимательно.

— Я понял, братское сердце. Ты хочешь сказать, что можно попыѓтаться достать этого странника — от слова 'странный' — через его кодлан? Я, правда, каюсь, в Октябрьском ни разу не был, даже не слышал ничего о таком центре цивилизации, кроме того, что есть оно как объективная реальность. Но есть ведь там и братва какая-никакая, куда ж без неё?! Что мы знаем? Аркаша Волков... Вполне достаточно.

— Смотри, брат: где и на кого работал, чем живёт, куда напраѓвился, что у него за дела в районе Нижнереченска, круг связей. Хорошо бы фото добыть и тряпку для собаки. Обязательно уточни, где он мог бы остановиться в нашей...

— Вот любишь ты, Старый, дурнее себя искать, ей-богу, — переѓбил Богачёв. — Я в прошлой жизни иной раз такой сыск вертел — вам с Коробицыным не снилось!

— Ладно, не обижайся. Утром сможешь выехать?

— Обиженные, Старый, в 'петушатнике', — фыркнул Серёга. — Чего до утра тянуть кота за причинное место? Нищему собраться — только подпоясаться. В ночь двину, Буцика навещу, Стрёмного. Только вряд ли они чем-то помогут, приѓдётся к Батяне в Новогорск пилить, опять начнёт — когда ты, Малый, блатного кореша мобильной связью обеспечишь?! Связника нашёл!

Тут на пороге появился Лёха с объёмистым баулом и букетом нежных роз на длинных ножках без шипов.

— Пойдёшь? — пристально поглядел на друга Богачёв.

— Раненых проведаю, — пожал плечами гетман.

— Святое дело! Макарыч без цветочков — как Доктор Смерть без человеколюбия... Седина в бороду, Старый, бес в ребро. Гляди, Линка узнает — яйца оторвёт! Поаккуратнее там...

Там, куда направлялся гетман, царили благость и покой. Алёнка, в одной только лёгкой больничной пижаме, застыла на постели, больше по привычке плотно завернувшись в невесомое покрывало. Всё здесь было внове для неё: дурманящие ароматы полевых цветов, незнакомые доброжелательные люди, вкуснейшая еда, чистота, уход, душистое мыло, много тёплой воды, шампуни, лосьоны, парфюмерия, радио, телевизор, DVD-плеер, даже любимый мультик из глубокого детства — 'Чип и Дейл спешат на помощь'... Сколько раз в новой жизни дева молила о помощи крошек-бурундучков! И вот наконец... Святый Боже, как же здесь хорошо! Даже птицы поют как-то по-особому, весело и привольно. Сильные мужчины и красивые женщины открыто смотрят в глаза, не рвут друг у друга кусков печёного мяса, не оскорбляют ближнего, не дерутся, никто не суёт липкие грязные пальцы...

В Тот Самый День ей несказанно повезло — и отец, и мать остаѓлись живы. Папа ходил шкипером на реке, всячески холил и лелеял свою любимицу, а та считала его лучшим на свете, настоящим морѓским волком. Мама работала в городской больнице, и маленькая девочка Алёнушка росла среди белых халатов, полосатых пижам и неистребимого заѓпаха лекарств. Среди человеческой боли и страдания, которых, праѓвда, восторженное дитя не замечало... Ангелоподобную девчонку заѓкармливали сластями все вокруг, отец всегда хранил в кармане шоколадку, мама часто приносила домой букеты. Именно цветов и конѓфет более всего недоставало девушке в новой жизни. Зато с лихвой хватало душевных и физических страданий...

В Последний День, по счастью, находясь на даче, они бежали в леса, укрылись на полуразрушенной охотничьей заимке. Самой тяжёлой была первая зима, Ларины голодали, болели, жутко мёрзли, едва не умерла простуженная мать. Но после жизнь понемногу наладилась. А как-то по весне пришли бандиты...

Десятилетнюю девчонку, умиравшую от голода, страха и ночных морозов, нашёл в лесу охотник Павел Никоненко. Так она и оказалась в общине Города Солнца. Никакого солнца, там, конечно, не было, лишь грязь, убожество и мрак. Девочку-подростка сразу же взяла к себе добрейшая женщина, Анна Сергеевна, бывшая школьная учительниѓца, что жила в холодной, но чистой землянке вместе с немощной иноѓкиней, матерью Прасковеей. Они заботились об Алёнке как могли, воспитывали, обучали грамоте, Закону Божьему, всему, что помнили из прошлой жизни. А несмышлёная Алёнка очень удивлялась, почему приёмные баѓбушки не разрешают ей гулять до темноты, а если позволяют выйти на поляну, то лишь когда сами осмотрятся наверху. И вот в один несчастный день, уже после смерти монахини, когда Сергеевна болеѓла, подросшая Алёна не спросясь покинула землянку...

Потом были годы кошмара. Изо дня в день. Особенно — из ночи в ночь. И конец этому пришёл только вчера... Нет, сегодня! Сегодня, когда она своими глазами увидела конец своего мучителя, а про смерть другого узнала от людей. Прошлым вечером она не смогла удержаться и позвала милую темноволосую женщину, которая впервые за столько лет обняла её, произнесла слова успокоения, а после слушала и плакала... Впервые за столько лет, ибо страшные Иваны не позволяли Сергеевне даже глядеть в её сторону, лишь Паша навещал, жалел и помогал чем мог. Если бы эта женщина, Алина, вчера не пришла, Алёнка покончила бы с собой... Может быть, покончила. Ведь она уже тысячи раз собиралась это сделать! Не смогла. Не имела права губить душу... И вот душа её раскрылась. Она рассказала Алине всё. Всё! Всё!!! Всё...

А после снова появился этот Человек... Она видела его у пристани — ангела Апокалипсиса на могучем белом коне. Она помнила его из давних снов, из зыбких миражей, из робких девичьих предощущеѓний. Она слышала гром, что возвестил его прибытие. Заметила неоѓписуемый ужас на лице Вождя, который обречённо прошептал: 'Гетѓман'... Незнакомое слово напомнило ей о чём-то грозном и величественном, о необоримой Силе, которую не сможет сокрушить ничто на этом жалком свете. Каким же ничтожеством показались ей тогда все, кто окѓружал её долгие годы! Кроме, может быть, Паши и Сергеевны... И омерзение это сохранялось до последнего момента, когда так медленно двигавшиеся стрелки часов достигли наконец желанных двадцати ноль-ноль...

Алёна ужасно боялась, что после ночного происшествия Гетман изменит свой наказ, её отдадут Вождю, и всё начнется сначала... Боялась и не верила — такой человек, как Гетман, не мог бросить её, не мог взять назад единожды произнесённое слово, ведь оно будто отпечаталось на твердокаменных скрижалях — быть по сему! Так передал ей Бог через ангела своего, прекрасного белоснежного лебедя. Об этом же сказали девушке Его глаза. Он, Гетман, пришёл ночью и показался уже не таким громадным, сильным, неприступным. У гранитной скалы были глаза, обычные человеческие глаза, полные тепла, доброты и сострадания. Алёнка глядела в них неотрывно, купалась в ласковых волнах пронзительно мягкого взгляда, тонула в пучине щемящего серѓдце блаженства. А потом...

Потом раздался стук в дверь палаты. Он?!!...

Однако на пороге появился Паша Никоненко с букетом полевых цветов. Алёна была рада его видеть. Была бы. Не сейчас!

— Здравствуй, милая Алёнушка!

— Здравствуй, Паша, — тихо произнесла она и через силу улыбнуѓлась.

— Как ты, родная?!

— Спасибо, Паша, всё в порядке... Заходи завтра, ладно? Я не очень хорошо себя чувствую.

— У тебя что-нибудь болит, моя хорошая?! Может, врача..?!

— Нет, что ты, не нужно! Просто жарко было... я устала... столько событий!

— Хороших событий, моя прелесть! Я ведь чувствовал, что ты станешь свободной и счастливой. Самой счастливой на свете!..

'Я — тоже, — подумала Алёна. — Тоже чувствовала. Верила. А теперь точно знаю. И надеюсь на большее... Нам ведь, как учила мать Прасковея, всегда мало, ибо грешны мы, прости нас, Господи!'.

— Я ухожу, отдыхай, милая, всё будет хорошо!

'Не Он!!!' — едва не плакала Алёна...

А Он тем временем томился в соседней палате подобными же чувѓствами, походя слушая хорунжего Добророда. Старый воин встретил гетмана с несказанным удивлением на потухшем лице, долго благодарил за милость, клялся, что абсолютно здоров, готов хоть сейчас рвануть по следу коварного 'шефа'.

— ...И вот что я подумал, товарищ полковник, пока здесь отдыѓхал: этот... который лысый, сказал шефу, что тварь молчит. Или дрянь? А может, сволочь, не помню точно... Я так понимаю, раз молѓчит, значит, на связь не выходит. Товарищ полковник, а вдруг она у нас сидит, здесь?! Затаилась, сука!

Гетман досадливо поморщился.

— Кто-то сидит, Макарыч, это как пить дать. Ищем... А почему ты решил, что 'она', а не 'он'?

— Ну, так 'дрянь' же! Или 'сволочь'?

— Интересная мысль, товарищ гвардии старший сержант, интересная...

Распрощавшись с Доброродом, гетман вышел в коридор, отобрал у Алексея букет, отправил парня в вестибюль, повертел розы в руѓках, секунду поразмыслил и... И постучал в дверь палаты номер 33.

'Он!!!' — будто электрический разряд пронзил Алёнку.

На сей раз это и впрямь был Он. Гетман. Величественный. Неѓприступный. Гордый. Но глаза всё так же светились добротой.

Он. Он! Он!!!

— Здравствуй, Алёнушка!

Вскочить! Броситься к нему! Боже!..

Она уже рванулась и лишь нечеловеческим усилием сдержала содрогавшееся тело на подушках. А после навалилась тяжесть... сладкая истома... блаженство... счастье... Божья благодать...