Снова лезу на разножку и тянусь к блестящим нержавейкой контейнерам с аварийным запасом пищи и воды. Вскрываю один, и извлекаю несколько банок воды, консервов и упаковку галет. Там еще сгущенка и шоколад, но пока хватит и этого. Есть совсем не хочется.
Вскрыв жестянку, пью отдающую металлом воду, и через силу жую галету.
Взгляд останавливается на лежащем у ног дыхательном аппарате ИДА-59.
В нем, по теории, можно спасаться из затонувшей подводной лодки. "Идашки" приняты на вооружение флота в пятьдесят девятом году и пригодны для всплытия с глубин до ста метров. Короче, безнадежно устарели. Особенно для атомоходов, которые несут боевую службу в океане, где глубины исчисляются километрами.
В учебном отряде у нас была неплохая легководолазная подготовка. В том числе практическая, с выходом из имитатора затонувшей лодки по буйрепу с пятидесяти метров. Техникой включения в аппарат, выхода из лодки и всплытия, я владею достаточно, поскольку проходил переподготовку на базе, как внештатный водолаз.
И поэтому мне не по себе. Я отлично понимаю, что при забортном давлении в 60 атмосфер, меня раздавит еще в тубусе выходного люка. А если каким-то чудом успею отдраить его верхнюю крышку, зацепить конец толкаемой перед собой вьюшки за рым комингса и выпустить ее из рук, намотанного на вьюшку троса с мусингами хватит только на сто метров.
И даже если я пройду это расстояние со всеми обязательными выдержками, впереди ждут еще 500 метров свободного всплытия. А это баротравма легких, разрыв сосудов и мучительная смерть.
И будет качаться на волнах оранжевая кукла с безобразно раздутым под маской лицом и вылезшими из орбит глазами. Короче, спасение в аппарате, это из области фантастики.
У американцев уже давно есть специальные всплывающие камеры, а мы все по старинке, на "авось". Вот и подыхай теперь.
— Курвы!! — ору я в адрес флотского начальства, и бешено пинаю "идашку".
А затем успокаиваюсь и вспоминаю, что всплывающее устройство есть и на нашем корабле. Одно из самых новых. В десятом отсеке. Это герметичная камера на двоих, отдающаяся лебедкой с глубины до тысячи метров. Год назад мы ее испытывали в Белом море. Причем неудачно. Всплывшие в камере на поверхность муляжи, облаченные в легководолазное снаряжение, измочалило вдрызг. Тем не менее, без доработки и повторных испытаний с людьми, ее приняли на вооружение. Кто-то, в КБ и штабах, получил ордена, а мы "гроб с музыкой".
Все так безнадежно, что впору завыть. К тому же в отсеке еще больше понизилась температура — дает о себе знать холод арктических глубин. Подсвечивая фонарем, пробираюсь к торпедным аппаратам, где у стрельбового пульта находится командирский сейф. В нем, помимо отсечной документации, должен быть ректифицированный спирт — предназначенный для регламентных работ с оружием. Мучительно долго вспоминаю шифр кодового замка и набираю нужную комбинацию.
В нижней ячейке сейфа плоская металлическая канистра, офицерская пилотка и морская портупея с кобурой. Для начала проверяю емкость — она заполнена на треть. Отвинчиваю колпачок и делаю пару глотков. Спирт сразу же ударяет в голову и становится заметно теплее. Затем достаю портупею и вытаскиваю из кобуры "Макаров". Отжимаю планку на рукоятке — в обойме масляно отсвечивают восемь патронов. Загоняю ее обратно, и ложу оружие на место.
Прихватив с собой канистру, иду к "Каштану" и усаживаюсь на чехол. Делаю еще несколько глотков, вскрываю банку консервов и жадно ем. Затем проваливаюсь в сон.
Пошли третьи сутки после аварии. Снова пытался связаться с другими отсеками. Молчат. Или меня не слышат, или... Об этом стараюсь не думать и лихорадочно соображаю, что еще можно предпринять, чтобы обозначить место затопления лодки. Тогда нас рано или поздно найдут. А времени остается мало. Регенерация на исходе. Осталась всего пару кассет.
И внезапно меня осеняет. Торпеда!!! Нужно выгрузить из аппарата торпеду и выстрелить чем-то, что всплывет на поверхность, и укажет место аварии. А такое в отсеке есть. Это водолазная буй-вьюшка, спасательные жилеты и пробковые матрацы. Все они имеют длительный запас плавучести. К тому же вьюшка ярко-красная, а оранжевые жилеты имеют боевые номера, хорошо понятные каждому моряку.
Через несколько минут все это у торпедных аппаратов: вьюшка, пять жилетов и три матраца. Теперь дело за главным — извлечением из аппарата торпеды. Выбираю нижний — так быстрее и проще.
Торпеда в нем с ядерной боеголовкой и снятыми с предохранения инерционными ударниками. А, значит, действовать следует осторожно. Дело осложняется тем, что я один. Но это ничего, выдюжу, все-таки специалист 1 класса.
В течение часа, подсвечивая себе фонарем, под вой гидромоторов выполняю с пульта автоматики ряд манипуляций, в результате которых освобождаю от запасной торпеды крайний нижний стеллаж. Теперь на него можно выгрузить ту, что в аппарате. Она уже отключена от внешних приборов и стопоров.
Снимаю мастичную гербовую печать с крышки аппарата, нажимаю флажок манипулятора, и она плавно открывается. Затем подгоняю к хвостовому оперению торпеды автоматический зацеп направляющей балки, который выкатывает ее на стеллаж. Все. Самое трудное позади. Провожу ладонью по серебристому зарядному отделению с ураном:
— Эх, ты. Убить можешь тысячи, а вот спасти ни одного.
Затем несколько минут отдыхаю и загружаю в малиновый зев аппарата поочередно вьюшку, жилеты и матрацы. Потом возвращаюсь к пульту, закрываю крышку и готовлю аппарат к выстрелу. Когда стрелка манометра боевого баллона замирает на четырехстах атмосферах, вынимаю чеку из стрельбовой рукоятки и плавно тяну ее на себя.
Знакомый гул в аппарате, скачок давления в отсеке — мой "SOS" унесся в неизвестность.
Интересно, что сейчас на поверхности. Шторм или зыбь? Ночь или день? По моим подсчетам день.
Вероятность обнаружения моего послания достаточно велика. Через этот район наши ракетоносцы возвращаются из походов в Атлантику. И здесь же их караулят норвежские "Орионы" с "Мариатой". И командованию флота известны координаты нашего последнего выхода в эфир.
Кроме того, взрыв на субмарине, а теперь я не сомневаюсь, что это был именно взрыв, непременно засекла НАТОвская противолодочная система "Сосус", установленная в этих местах. Вот только что это было — подрыв на блуждающей мине, которые здесь встречаются с прошлой войны, столкновение со следившим за нами американским атомоходом, или авария в ракетном отсеке, я не знаю.
В отсеке осязаемая на ощупь темнота. Аварийного освещения больше нет — сели аккумуляторы. Нет регенерации и пусты баллоны "идашек". Экономя силы, я почти все время лежу в полузабытьи, укутавшись в чехлы из-под торпед, и вспоминаю родных и близких. А еще солнце и ковыльную степь. Порой чудятся какие-то звуки за бортом. Приподнимаю голову и прислушиваюсь. Нет, показалось.
У меня кровоточат десны и отекли ноги. Так иногда бывает в конце автономки. А эта перевалила уже за 90 суток. Надо же, прошли в Атлантике тысячи миль, а дома, в Баренцевом утонули. И не выйти. Обидно.
По щекам катятся слезы, и я их не утираю. Дышать становится все тяжелее, в висках толчками пульсирует кровь.
Ждать, пока начнутся муки удушья я не желаю, и, пошатываясь, на ощупь бреду к отсечному сейфу. Там спасение...
PS. Рассказ посвящен военным морякам, погибшим в отсеках затонувших подводных лодок.
"Апокалипсис"
13.00. Где-то в глубинах Атлантики.
Борт подводного ракетоносца. Идет очередной сеанс спутниковой связи со штабом.
Через несколько минут после его завершения, в центральном посту появляется шифровальщик и передает командиру радиограмму — вскрыть находящийся в сейфе особый пакет. Там приказ на применение ядерного оружия и стрельбовые перфокарты.
На лодке объявляется тревога, ракетный комплекс корабля приводится в боевую готовность и включается "ядерная кнопка".
Затем рев стартующих из-под воды ракет и субмарина растворяется в океанской пучине...
13.05. Атлантика. Борт того же ракетоносца.
Акустик докладывает о шумах винтов неизвестной подводной лодки. На корабле взвывает ревун, экипаж замирает на боевых постах.
Крейсер увеличивает ход, маневрирует и готовится к отражению атаки.
Новый доклад — по пеленгу шум торпед.
И через несколько секунд титанические удары по корпусу. В отсеках звон лопающихся плафонов, рев океанской воды и крики подводников.
На поверхности океана вспучивается огромный столб воды...
13.10. Столица одного из государств. Яркое солнце, голубое небо, зелень парков. Жизнь в городе бьет ключом. Миллионы людей заняты своими насущными делами. Они работают и бездельничают, веселятся и грустят, любят и страдают.
Внезапно земля вздрагивает. Затем слепящая глаза вспышка, и над городом вырастает ядерный гриб. Он ширится, растет и достигает небес. В его апокалипсическом свете рушатся кварталы небоскребов, и заживо сгорает все живое. Белый свет меркнет и день становится ночью...
13.15. Околоземная орбита. Борт межпланетной космической станции.
Международный экипаж выполняет программу полета.
Космонавты наблюдают за приборами, звездным небом и Землей. Внезапно на ней возникает серия вспышек, затем планета воспламеняется подобно солнцу и... исчезает. Вместо нее туманное облако и тысячи плывущих в пространстве осколков.
Сама станция срывается с орбиты, и, набирая скорость, несется в бесконечные просторы Галактики...
"Пьяное озеро"
В тот год осень в Заполярье была необычно красива. Покончив с делами в Особом отделе флота я, вместе с приятелем, капитан — лейтенантом Толей Ворониным, на его "шестерке" возвращался из Североморска в свой гарнизон. Ехать до него было не близко, но мы не спешили. Через сутки предстоял длительный выход в Атлантику и хотелось немного побыть на природе. Миновав КПП с полосаты шлагбаумом, мы выехали на извилистый, тянущийся вдоль залива серпантин, и направились по нему на север. С каждым километром ландшафт менялся и становился все более диким. Слева, вплотную к дороге, подступали темные гряды сопок, за которыми в тундре холодно синели озера, высоко в обесцвеченном небе, к югу, неспешно тянули разноголосые птичьи стаи.
— Десять лет на Севере, — а к осени все не привыкну, — сказал Воронин. Особенная она тут.
— Да, — согласился я с приятелем, после чего мы закурили и надолго замолчали, каждый думая о своем.
Километров через сорок, углубившись в пустынное море тундр, решили остановиться и перекусить на берегу открывшегося за очередным поворотом озера. Оно блестело внизу под обрывом и выглядело весьма живописно. Остановив машину на небольшой площадке у скалы, мы вышли из нее и, прихватив из багажника морскую плащ-палатку и пакет с продуктами, купленными в военторге, стали осторожно спускаться вниз.
Вблизи, окаймленное негустой порослью из золотящихся на солнце карликовых березок, озеро оказалось еще красивее. Расстелив плащ-палатку у большого замшелого валуна, неподалеку от которого виднелись следы старого костра, мы быстро организовали импровизированный стол и, выпив коньяка, принялись с аппетитом закусывать.
— А ты знаешь, как называется это озеро? — спросил у меня приятель.
— Да вроде "Пьяное", — неуверенно ответил я.
— Точно, — кивнул он головой. А почему?
— Не знаю, — пожал я плечами. Может быть из-за воздуха.
— И не только, — рассмеялся Анатолий. Вот послушай.
Лет пять назад, перед самым Новым годом, из Североморска в Полярный решили завезти машину водки. Где-то под сотню ящиков. А накануне ударила оттепель и дорога стала что каток. На том самом месте, где мы встали, грузовик занесло, он не вписался в поворот и с обрыва сорвался прямо в озеро. Водитель каким-то макаром успел выпрыгнуть. А весь груз тю-тю: ушел вместе с машиной под лед. Потом, как водится, составили акт — на севере таких случаев полно. Водку и грузовик списали, и начальство про все забыло. Но слух об утонувшей водке с быстротою молнии разнесся по трассе, и по весне сюда потянулись желающие ее достать. Приезжали в основном моряки из близлежащих гарнизонов. Пытались вытралить груз самодельными "кошками", а самые шустрые даже спускались под-воду в "идашках". Но глубина оказалась приличной, а дно илистым. Одним словом, утерлись.
— Так она что, так здесь и лежит? — кивнул я на прозрачную гладь озера.
— Ну да, — кивнул головой Анатолий. Тут нередко останавливаются машины. Водители спускаются вниз и пробуют воду. Авось пробки растворились.
Через полчаса, собравшись в путь, мы подошли к кромке берега и, присев на корточки, зачерпнули ладонями из озера.
— Ну, как? — вопросительно взглянул на меня приятель, утирая губы.
— Да пока пресная, — сказал я, и мы рассмеялись...
На рейде "Могильный"
Осень. Низкое небо над заливом. Смутно виднеющиеся в тумане сопки. Идем к рейду Могильный на размагничивание. Суть его заключается в том, что корабль обматывается электрическим кабелем, по которому пропускается ток для снижения магнитного поля в целях исключения подрыва на магнитных минах, и повышения точности работы навигационного комплекса.
Рейд встречает нас свинцовой рябью волн, вселенской тишиной и безлюдьем. Нет даже вездесущих бакланов.
Через полчаса, встав в заданном квадрате на бочки, подводный крейсер замирает на воде и взмыленные швартовые команды, гремя сапогами, спускаются вниз.
Утром весь экипаж выстраивают на ракетной палубе и, прохаживаясь перед строем, командир ставит задачу. А она не из легких. Кабелем, толщиной в руку, предстоит обмотать всю громадину крейсера, который по величине не уступает пятиэтажному дому.
Чуть позже к борту швартуется длинная самоходная баржа, на палубе которой установлены гигантские катушки, а в трюме и рубке — аппаратура размагничивания. На баржу подаются лини, к которым крепятся кабели и работа начинается.
По команде старпома, оскальзываясь и тихо матерясь, мы сматываем с катушек тяжеленные кабели, втаскиваем их на корпус, затем пропускаем под днище крейсера и снова извлекаем наружу. Время от времени лодочные электрики сращивают их концы, и тогда мы перекуриваем. С перерывами на обед и ужин, вся эта работа длится до глубокой ночи и здорово всех изматывает.
А утром, по команде специалистов, находящихся на барже, все происходит в обратном порядке. Теперь, действуя в том же режиме, мы освобождаем корпус от оплетки и сматываем кабели на барабаны. В полдень баржа отваливает и уползает в сторону материка, а оттуда появляется чихающий дизелем катер. Начинается второй этап работ.
На нем, действуя носовым и кормовым шпилями, нам предстоит ворочать крейсер вокруг своей оси для выверки штурманского комплекса. Операция тоже трудоемкая и, учитывая его вес, весьма непростая.
Поочередно натягивая и ослабляя шпилями заведенные на бочки швартовы, корабль устанавливают в нужные положения и выверяют компасы. Теперь работают только штурмана да швартовые команды. Штурмана сидят внизу, в своих рубках, а мы, корячимся на надстройке.
