Родители мои все еще жили вместе. Очередное продление своего брака, уже на пять лет, они отметили в служебном кафе, и я, помню, долго бегал по городу в поисках памятного подарка, пока не откопал на каком-то дальнем рынке красивую репродукцию в позолоченной рамке: утро, сосновый лес, извивы бледной речушки в пучках камыша, развалины каменного домика... Картина родителям понравилась, но "папа" все так же странно и озабоченно поглядывал на меня, и ледок не растопился.
Однажды, незадолго до разговора с Хилей, я застал его за крайне необычным занятием: он рылся в ящиках моего письменного стола.
Я ничего от него не скрывал, но в ту минуту, увидев его согнутую у стола фигуру, ощутил внутри сильный безотчетный протест, словно впервые в жизни "папа" нарушил им же установленные нормы. Никто никогда не говорил мне, что родители не имеют права трогать мои вещи, но это как-то подразумевалось: ведь я же не должен был подглядывать под дверью их спальни. То, что я все-таки подглядывал, все равно не избавляло их от обязанности быть порядочными — ведь они об этом не знали.
— Папа? — я вошел в свою комнату, стараясь держаться независимо и иронично. — Ты бритву, наверно, искал?
Он вздрогнул и резко отстранился от стола, словно оказался возле него случайно.
— А, Эрик, — пробормотал он. — Извини, я...
Лицо его сделалось двухцветным: на лбу и щеках выступили неровные красные пятна, остальное побелело, даже губы.
— Как дела? — я подошел к столу и аккуратно задвинул верхний ящик на место. — Что нового на службе?
Он порядочно постарел, и в тот момент это стало особенно заметным. Молча глядя на меня, он стоял в неосознанно оборонительной позе, словно я мог его ударить.
— Папа? — я почувствовал, что немного успокаиваюсь. — Что ты так на меня смотришь, будто это я в твоем столе что-то искал?
— Извини, — повторил он. — Больше этого не будет. И я могу объяснить...
— Может быть, какие-то квитанции? — я изо всех сил старался подсказать ему ответ, неважно какой, главное — вывести его из состояния шока. — Квитанции все у мамы, а талоны я положил в буфет.
— Да какие квитанции!.. — он вдруг досадливо махнул рукой и сел в мое рабочее кресло. — Зачем они мне вообще? Этим мама занимается... — "папа" помолчал, словно собираясь с духом. — Эрик, я хочу знать, с тобой все нормально?
— Абсолютно, — я опустился на кровать, держа руки в карманах.
— Уверен?
— Говори конкретнее.
— Я насчет Эльзы. Она не то чтобы жаловалась мне... девушки на такие вещи не жалуются... но недавно она спросила, чем именно ты болел в детстве, понимаешь? — он отер со лба выступивший пот. — У нее какие-то подозрения, она вообще смотрела на меня так... И еще она спрашивала, что мне известно о твоем родном отце.
Я знал, что правды ему не скажу, и знал так же, что давно готов к такому разговору. Поэтому широко улыбнулся — даже скулы заболели:
— Ну, естественно, папа, ее же интересует здоровье будущих детей.
"Папа" вдруг резко расслабился, словно в нем выключили ток:
— Ах... ну, конечно... — по лицу было видно, что такой вариант просто не приходил ему в голову. — Вот оно что... Это работа влияет, начинаешь искать улики там, где их нет. Ну, конечно... То есть, вы хотите пожениться?
— Не исключено. Может быть, я пока не готов. То есть, готов, но не совсем.
— Ага, ага... — "папа" выглядел очень довольным. — Значит, все в порядке? Ты понимаешь, о чем я. Наладилось?
— И давно, — я снова широко улыбнулся.
— А по тебе не скажешь, — он ласково покачал головой.
— Сдержанный характер — это еще не признак ненормальности, — я пожал плечами. — Не хватало еще, чтобы это было по мне видно!
— Ты прости, — он вдруг заговорил сердечно и мягко, — я сам не знаю, что искал у тебя... может, медицинские справки, какие-нибудь книги... хоть что-то, чтобы понять... Я не ждал, что ты вот так войдешь...
— У нас в конторе обработка от крыс. Всех отпустили на час раньше, — сказал я. — А что касается всех этих вопросов — забудь ты уже.
Он ушел, совершенно успокоенный, а я остался сидеть на своей кровати и вдруг подумал, что только что обманул опытного дознавателя — всего лишь потому, что он считал меня своим сыном.
Интересно, а тот, другой человек, о котором выспрашивала Хиля — он тоже считает меня сыном? Когда-то его фамилия стояла в моей социальной карточке, и неведомая бухгалтерия каждый месяц вычитала у него четверть оклада на мое содержание. Но это было очень давно, почти полжизни назад. Помнит ли он еще?..
И еще один вопрос вдруг взволновал меня: почему они с мамой разошлись и не продлили брак? Может быть, у него тоже были какие-то проблемы, и маме надоело притворяться перед соседями, что все в порядке? Одно я знал точно — брак не продлила именно она. Отец был в отъезде и оставил заверенное в домкоме заявление, ей нужно было лишь взять эту бумажку и сходить с ней в Семейный отдел — но она не пошла.
Просто спросить у мамы я не мог, по опыту зная, что она не скажет ничего определенного. Поэтому — не было ли это естественным продолжением действий моего "отца"? — я решил найти улики сам.
Через день или два они, нарядные, отправились в новый, еще пахнущий краской служебный клуб на двухсерийный фильм из жизни сыщиков прошлого. Я его уже видел — с Хилей. Картина мне понравилась, хотя стрельбы могло быть и поменьше, и я сходил бы на нее еще раз, но шанс остаться в пустой квартире на три с лишним часа мог больше не представиться.
В родительской спальне стоял массивный дубовый шкаф, под завязку набитый книгами, журналами, старыми газетами, папками, фотографиями и прочим слежавшимся хламом. Если на свете и существовало то, что я искал, оно лежало в этом шкафу или — в самом крайнем случае — в кладовке, в одном из двух старых чемоданов.
Помахав из окна садящимся в машину родителям, я подождал, пока они отъедут и скроются за поворотом, засек еще десять минут (на случай непредвиденного возвращения кого-то из них) и вошел в спальню.
Больше часа ушло на возню с пыльными бумагами, и я не раз удивился, почему же мама не выкинет все это барахло на помойку. Там не было абсолютно ничего ценного, ни одного мало-мальски важного документа, сплошная пожелтевшая макулатура: квитанции за электричество еще из фабричного дома, черновики заявлений в домовый комитет, списки членов женского кружка, в котором мама училась шить двадцать лет назад, мои детские рисунки с обилием красных знамен и огромных звезд, разрозненные нотные листы, самодельные выкройки, рецепты блюд из черствого хлеба, вырезанные из журнала "Ударница"... В отдельной папке лежали фотокопии наших социальных карточек еще на прежнюю фамилию, мои медицинские справки и школьные табели, пара маминых почетных грамот, еще какая-то дребедень.
Устало вздохнув и затолкав все обратно в шкаф, я открыл кладовку в прихожей и выволок из нее огромный клеенчатый чемодан, который не открывали, наверное, лет десять: замки заржавели и не отщелкивались, пришлось расцепить их кухонным ножом.
И тут же — я окунулся в мамино детство. В руки мне, как птичка, порхнула фотография: девочка лет десяти в темном пиджачке и юбке в складку, с гладкими, подстриженными до кончиков ушей темными волосами, простонародное серьезное лицо, плотно сжатые губы. Белые чулочки, туфли с перемычкой, толстая книга в руках, пионерский галстук не завязан узлом, как принято сейчас, а заколот блестящей металлической брошкой. За девочкой, постепенно теряясь в дальней перспективе, тянется куда-то светлый коридор с круглыми лампами на потолке, темными окнами и чьими-то портретами в простенках. Маму можно узнать, но я не представлял, что в детстве эта красивая яркая женщина была вот такой — обыкновенной.
Ворох фотографий: мама на школьной демонстрации, мама со своими родителями, мама в кругу таких же ребятишек возится с разложенной на столе стенгазетой, она же — в темном купальнике и белой панаме — на пляже, следующий снимок — толпа детей вокруг памятника, мою мать не сразу и найдешь, еще один — она повязывает пионерский галстук известному летчику-испытателю...
Под фотографиями лежали какие-то детские одежки, сломанные игрушки, самодельные открытки, рисунки (очень похожие на мои, разве что сделанные простым карандашом, а не красками), табели (мама неплохо училась), носовой платок с вышивкой, вырезанные из бумаги куклы и такие же бумажные платья для них, простенькие стихи в школьной тетрадке (сплошные "костры", "знамена", "великая держава" и "слава"). Ничего, относящегося к моему родному отцу, в чемодане не оказалось, и я с каким-то странным чувством, похожим на ностальгию, закрыл его.
По закону подлости (а иначе и не назовешь), то, что я искал, обнаружилось на самом дне второго чемодана, под грудой слежавшейся женской одежды и старых грампластинок. Это был небольшой бумажный пакет, в который я заглянул уже почти по инерции, машинально, и сразу вскочил на ноги — вот оно!..
Свидетельство о заключении брака, фотоснимок молодоженов (на нем у мамы немного отстраненное лицо) и короткая записка, вложенная в разорванный конверт:
"Лида, все-таки ты была не права. Если хочешь, можем поговорить. На конверте — мой новый адрес, приходи в любой день после 6 часов, позвони два раза. Люблю. Глеб".
Перечитав записку, я сунул ее и фотографию в карман, быстро привел все в порядок и пулей вылетел из дома, боясь, что не смогу посмотреть маме в глаза.
Это было как раз накануне того разговора с Хилей. Стояла тяжелая жара, и даже вечер нисколько ее не смягчил. Я двадцать минут прождал на углу автобус и, уже взбираясь по лесенке в тесный салон, увидел, как к дому заворачивает родительская машина. Успел.
* * *
— Пропуск, пожалуйста! — на входе в кафе, сразу у двери, сидел за столиком парень в черной форменной тужурке и постукивал обратной стороной карандаша по раскрытой тетради. Трубин немедленно выудил из кармана бумажку с печатью и положил на стол:
— Это мои гости, — он кивнул на нас, успев чуть подмигнуть Полине.
— Хорошо, — парень взъерошил свои густые черные волосы. — У окна свободно.
Собственно, свободно было почти везде, я заметил лишь пятерых посетителей, но Трубин спорить не стал, и мы с Полиной тоже промолчали.
Помещение оказалось внутри больше, чем выглядело снаружи, квадратные столики, застеленные белыми скатертями, стояли в строгом шахматном порядке, а на окнах висели желтые репсовые занавески.
— А ничего, уютно, — заметила Полина, вешая полушубок на один из множества прибитых к стене крючков.
— Здесь очень хорошо кормят, — понизив голос, сообщил ей Трубин. — Мясо, красная рыба и все такое.
Я уже совсем освоился с ними, особенно с девушкой, которая не переставала глядеть на меня со смесью восхищения и гордости. Но — увы, в ее редких косых взглядах на Трубина проскальзывало иное чувство, которое я хотел увидеть в свой, а не в его адрес — женский интерес.
За годы, прошедшие после расставания с Хилей и второго брака, который и браком-то не назовешь, я перезнакомился с целой кучей девушек. В основном, это были чьи-то секретарши в шуршащих кофточках из искусственного шелка, медсестры с холодными глазами и коротко подстриженными ногтями на сильных руках, продавщицы из универмагов, способные говорить только о кино и тряпках, молодые учительницы с внешностью и голосами роботов. Одна или две мне действительно нравились, с остальными я проводил время просто так, лишь бы не быть одному. Как-то раз попробовал познакомиться с хорошенькой блондинкой из фабричного района, судя по виду, швеей — и не вышло, она вежливо извинилась и сказала, что скоро выходит замуж.
И вот — Полина туда же. Этот Трубин, на которого она косится, размышляя, нельзя ли что-то с него поиметь — обыкновенный, не слишком молодой мужик, наверняка женат, да и зачем ему соплячка из ремесленного училища?..
Мы сели за четырехместный столик. Я поставил сверток на свободный стул и хотел было накрыть его шапкой, как вдруг что-то привлекло к нему мое внимание. Девушку, как назло, прорвало болтать, и я никак не мог сосредоточиться на смутной мысли, мелькнувшей у меня в голове.
— ... совершенно сумасшедшие цены, но как красиво! — разливалась соловьем Полина, пока Трубин, слабо улыбаясь, высматривал официанта. — Нет, конечно, тот ресторан был не для рабочих, я понимаю...
Что-то не так с этим свертком. Вроде и бумага та же, и шпагат, и так же плотно упакован...
— ... но начальник на нас ничего не жалел, заказал все, что мы хотели...
А с чего я вообще взял, что сверток как-то изменился? Что именно заставляет так думать?..
Подошел официант, почти неотличимый от парня у входа, и протянул плотный листок меню. Его темные, остро отточенные глаза мгновенно обежали всех нас, остановились на Полине, скользнули по марлевому квадрату на моем лице, вернулись к Трубину:
— Трески сегодня нет.
Девушка продолжала говорить, и я понял, что она просто очень нервничает.
— Эрик, а ты был в ресторане?
— Что? — мне с трудом удалось оторваться от свертка. — Что ты говоришь?
— Я говорю, в ресторане был? Мой отец однажды спас начальника цеха, когда трубу с кипятком прорвало. И за это начальник отвел нас в ресторан на вокзале...
— Я — был, да... раньше.
— Что с вами? — Трубин внимательно посмотрел на меня. — Вам плохо? Голова болит? Что вы так странно глядите на свое одеяло, будто оно убежит?
Ну конечно!.. Меня как ударило — я осознал, наконец, что же изменилось, и застыл на месте. Рядом со мной на свободном стуле лежал д р у г о й сверток. Совершенно другой! Я схватил его с полки в кабинете 190, даже не посмотрев как следует, что беру, и — ошибся!.. Меня мгновенно облило потом с головы до ног, даже за ушами появилась какая-то сырость. Этого мне только не хватало! Теперь, если Трубину придет в голову развернуть бумагу, он может увидеть что угодно — даже вещественное доказательство какого-то преступления. Это даже не важно, главное, что я, получается, украл эту вещь в Управлении Дознания!..
— Эрик, дорогой мой, может быть, вам врач нужен? — на лице моей жертвы застыло озабоченное выражение. — Так побледнели... Полина, будьте другом, сходите вон туда, к бару, там есть телефон...
— Нет, не надо! — усилием воли я вернулся на землю и растянул губы в улыбке. — Вот и все. Ну, закололо немного, бывает.
Нам принесли заказ: три тарелки с тушеным мясом, три салата, три пудинга с засахаренными фруктами, три бокала вина. Я машинально обратил внимание, что посуда в кафе простая, белая, без рисунков, и вот скатерть, как ни странно, выглядит белой только издали — вблизи же она заметно грязновата.
Так, что мы имеем? Сверток, содержимое которого мне неизвестно. Может быть, там и нет ничего особенного. Всегда можно, в конце концов, сказать правду — э т у правду, мол, перепутал в Управлении Дознания, вернем и извинимся. Но шестое чувство, не раз выручавшее меня в жизни, настойчиво подсказывало: "Не надо. Не высовывайся. Не допускай, чтобы у этого Трубина возникли хоть какие-то сомнения на твой счет. Он тебе еще пригодится".
