— На канал имени Москвы, я там такое место знаю — закачаешься. Покажу тебе, как с обрыва прыгать, только сама не пытайся, это опасно, — Алексей повернулся к девушке и подмигнул. — И за меня не бойся, я плавучий.

У КПП, задумчиво наблюдая за ними, стояла красивая, хорошо одетая женщина неопределенного возраста — от тридцати до сорока. Рядом маялся мальчик, тоже, кажется, сошедший с рекламной картинки, настолько он был хорошенький, почти ненастоящий, словно большая нарядная кукла.

— Все время мать мерещится, — сказала Таня, закручивая свои пламенные волосы в узел, чтобы не выбивались из-под шлема. — Даже вон ту дамочку увидела, а показалось — она. Нервной становлюсь, Дождь. Пугливой.

Отъехали в сторону ворота, показался бежевый "жигуленок" майора Голубкина, и красавица с ребенком сразу же двинулись к нему, держась за руки.

— Вот тебе и раз... — Таня застыла с поднятыми руками, держа в зубах заколку, отчего слова звучали невнятно. — Вон она какая. А я думала, старая грымза.

— Ты о чем? — Алексей проследил за ее взглядом. — А-а... М-да. Чисто по-мужски Голубя трудно понять.

— Его вообще трудно понять, — Таня выплюнула заколку на ладонь, наблюдая, как семья майора усаживается в машину, и мальчишка многократно хлопает дверцей, пытаясь ее как следует закрыть. — Он странный какой-то. Ведет себя слишком... демонстративно, что ли. Ведь понимает, что проблем потом не оберешься, а все равно.... Одно слово, одна какая-нибудь сволочь подойдет к этой женщине, и все — оборвут Голубю крылышки вместе с головой.

— Слушай, а может, и нет там ничего? — неуверенно предположил Алексей. — Он же действительно не дурак. Может, они просто друзья с Сашкой?

— Пока друзья, — кивнула Таня. — За два дня много не успеешь. Но голос у нее сегодня был... Ладно, Дождь, поехали купаться.

Мотоцикл и машина одновременно тронулись в противоположные стороны и так же одновременно скрылись из виду, и лишь после этого на крыльце КПП возникла маленькая фигурка в пятнистой форме с черным рюкзачком за спиной. Дежурный что-то сказал ей, она вяло ответила и сошла на теплый асфальт дорожки. Посмотрела в ту сторону, куда умчалась машина, тяжело вздохнула и поплелась к грохочущим вдали электричкам, не поднимая головы и не замечая наивной, доброй к людям красоты окружающего мира.

Оркестр больше не играл в ее душе, и этим день сегодняшний резко отличался от вчерашнего. Вместо музыки там пульсировала боль, пока еще не сильная, вполне терпимая, которую можно было просто не замечать, но Але казалось, что страшнее этой боли не бывает ничего на свете — ведь все познается в сравнении.

— Саш, до завтра! — догнал ее голос дежурного.

Аля улыбнулась, не ответив. Надо жить. Пусть душа болит, но ведь в шестнадцать лет даже это — счастье. Как там в песне поется? "И часто плачем мы невольно, когда дожди стучат в окно, не потому, что сердцу больно, а потому, что есть оно". Завтра станет легче, особенно вечером, когда дежурная машина посигналит перед воротами, требуя впустить ее в часть...

А мотоцикл, несущий на себе двоих, уже проглотил несколько коротких километров и несся теперь, обгоняя медленный поток транспорта, по широкой чистой дороге. Таня сидела, крепко обхватив Алексея руками и чувствуя, как плотный поток воздуха навстречу треплет, словно флаг, ее тонкую рубашку. Скорость ее завораживала — так было с тех пор, как отец последний раз катал ее на машине. Он умер, когда Тане исполнилось шестнадцать лет, столько же, сколько сейчас Альке, хоть она и делает вид, что взрослая. Как давно это было! Целую жизнь назад, жизнь, в которой совсем не было счастливых дней, одни только серые будни. И вдруг все вернулось, пусть и иначе, и не с отцом, но все-таки — снова праздник. Хочется петь, хочется вести себя глупо и безрассудно, бурно радоваться всему, что видишь и ощущаешь, ни о чем не думать, просто жить.

Дома они наскоро собрали сумку под причитания мамы Алексея, которая была уверена, что вода ледяная, обрыв высокий, дети устали, а ужин так и остынет нетронутым. Таня робко обняла женщину, шепнула ей на ухо: "Мы скоро... мам". Это было, наверное, предательство, тем более, на второй день после знакомства. Но где-то в глубине души девушка чувствовала, что все на самом деле совершенно правильно, так и надо поступать, а вот почему — для нее осталось загадкой. Просто правильно, и все.

И снова — дорога, встречный ветер, мелькающие посты ГАИ, зелень деревьев, дачники в набитых детьми и рассадой горячих консервных банках, небо с неподвижными облаками, жаркое, совсем не вечернее солнце, пыльные обочины, утекающая назад Москва, синие указатели, синяя полноводная река, несущая свои волны под обрывом, горы песка на том берегу, а на этом — заброшенный проселок с "кирпичом", качающимся на ржавой проволоке, и облезлым знаком "СТОП" на покосившемся столбе.

— Приехали! — Алексей с облегчением сорвал с мокрой головы шлем и весело зашвырнул его в траву у дороги. — Слазь, старушка, будем наслаждаться жизнью!

— Ух, как страшно! — обнимая свой шлем, словно драгоценность, Таня подбежала к обрыву и вытянула шею, глядя вниз. — Леша, это же сразу смерть!

— Смерть — если полететь вместе с байком, — Алексей поставил мотоцикл на подпорки и стал раздеваться. — А так — просто уметь сгруппироваться надо, когда прыгаешь. И не ногами вперед сигать, а "рыбкой", тогда все нормально будет. Думаешь, я сначала не боялся? Да ты что, первый раз чуть не описался, а потом — ничего, только сердце захватывает. Сейчас посмотришь. Это как в цирке.

— Не хочу, — Таня протестующе затрясла головой. — Дождик, не надо, давай, просто позагораем! А если ты голову расшибешь?.. Высоко очень...

— Спокуха! — парень стянул толстые кожаные штаны, бросил их на землю рядом с футболкой и бодро поддернул черные плавки. — Ну-ка, отойди от края!

— Леш! — Таня отскочила и испуганно зажмурилась.

— Нет, так мы не договаривались. Открой глаза. Мне нужен триумф! — Алексей качнулся на месте, готовясь к разбегу. — Да не боись, я же мужчина, ничего со мной не сделается. А потом вон там, подальше, вместе окунемся, там можно по тропинке спуститься.

— Ну, пожалуйста... — девушка поглядела на него с самой настоящей мольбой. — Не прыгай, мне тебя жалко...

— А ты выйдешь за меня замуж?

— Тьфу, шантажист! — Таня засмеялась.

— Понял. Не выйдешь. Тогда — гуд бай, принеси цветочки на мою могилу! — Дождь коротко разбежался, сложил руки над головой и под Танин визг взлетел с обрыва, словно большая нереальная рыба. Мгновение он как будто висел в воздухе, потом его стройное гибкое тело стало стремительно уменьшаться в размерах, секунда — и вода внизу взорвалась бесшумными белыми брызгами.

— Леша! — Таня бросила шлем, упала на живот и подползла к опасному краю, с тревогой вглядываясь в темные волны. Вздохнула с облегчением, когда Алексей вынырнул, отплевываясь, и помахал рукой. Крикнула: — Идиотина! — и засмеялась.

С ним ничего не случилось. Мокрый, дрожащий от холода, он вылез на берег метрах в пятидесяти ниже по течению, ловко вскарабкался по тропинке на обрыв, цепляясь за выступающие корни, и подбежал к девушке, зябко обнимая себя руками. С подбородка у него бежала струйка воды, зубы лязгали:

— Ой, мама дорогая, до чего ж холодно!..

— Идиотина! — повторила Таня, растирая его огромным махровым полотенцем. — А если бы башкой?

— У меня мозгов нет, сотрясение мне не грозит, — парень уселся на траву, еще дрожа, забрал полотенце и завернулся в него, как ребенок в одеяло.

— Дождь, ты дурак, — сказала Таня.

— Тоже мне, новость.

— Ты такой дурак, что у меня слов нет, одна музыка. Ты просто клинический идиот. Тебя надо долго и старательно лечить.

— Вот и занялась бы этим, а то воспитывать-то все мастера, — Алексей потянул Таню за руку и посадил рядом с собой, набросив ей на плечи свободный край полотенца.

— Ты холодный!

— Но это же временно. Сейчас согреюсь. Вот если бы постоянно...

— Типун на твой поганый язык, — девушка уже успокоилась. — Больше не прыгай, пожалуйста. Всю жизнь везти не может.

— А я вот надеюсь, — Алексей дотянулся до сигарет и взял из пачки две штуки, себе и Тане, — что лично мне будет везти всю жизнь, до самой смерти. Прежде всего — с тобой. Да мне с тобой уже повезло!

— Леш, мы два дня знакомы...

— И уже живем вместе! Смотри, какой прогресс! — он весело захохотал.

— Мы живем не... вместе, а просто в одной квартире, — Таня закурила. — Мама у тебя хорошая. Вообще — семья у вас хорошая. Но я еще ничего не знаю. Меня так воспитали. Должна быть любовь, иначе...

— Тань, — Алексей сделался серьезным. — Никто тебя не торопит. Я веду себя смирно, рук не распускаю, пристаю к тебе только на словах, да и то слегка. Весь белый и пушистый. И ждать буду, сколько скажешь. Хоть год. Только ты, если можно, так долго не тяни... — он вдруг густо покраснел, — а то меня однажды кондратий хватит, я же не железный.

— Тогда не обнимай меня, — Таня сбросила с плеч его руку. — Веди себя, как хороший мальчик. Почему ты до сих пор не женился? Тебе уж под тридцатник, в твоем возрасте некоторые детей в школу водят.

— Это грустная история, старушка. Не хочу ни вспоминать, ни рассказывать. Если вкратце, мне лет двадцать было. Только после армии, еще по привычке в одно и то же время без будильника просыпался. Глупый был, наивный. А она замужняя, с детенышем, красивая, как сволочь, и такая же умная. Все вперед просчитала, поняла, что я — человек безобидный, на дуэль ее благоверного не вызову. Вот и игралась, как кошка с мышкой, пока не надоело. А как надоело, дала пинка под зад... — Алексей вдруг поморщился, как от кислого. — Вот этой зимой только понял, что перестал ее любить, а до того на стены лез, так было хреново. Нашел сразу девчонку, а она оказалась такой же, как та, первая, даже звали так же — Ира. Но я бы с ней не расстался, если бы на собеседовании тебя не увидел.... Знаешь, буквально сразу — по уши. А ты ходила такая независимая... — он засмеялся. — Я, бедный, почти месяц потом на мыло переводился, пока ты на меня вчера не посмотрела. Помнишь, когда я глупость какую-то телевизионщикам сказал.

— Да, помню, — Таня ласково ткнулась лбом ему в плечо. — Так ты мне в любви, что ли, признаешься?

— Признаюсь. Грешен! Простите, тетенька.

— Ты очень хороший человек, Дождь. Я тебе обещаю: ровно через месяц скажу, да или нет. Хорошо? Не позже. Двадцатого июня.

— Надо же, — хмыкнул Алексей, — а у меня двадцатого июня день рождения. Двадцать девять стукнет. Так что надеюсь на хороший подарок. На твое "да, есть, так точно". Угу? Или не угу?

— Угу, — сказала Таня. — Буду напряженно думать, взвешивать все "за" и "против".

— Тогда давай трескать бутерброды, пить пиво и предаваться сладким мечтам! — Алексей встал и завозился с сумкой. — Предлагаю развести костер, тут можно, все равно место заброшенное. Вон там сваи в воде видишь? Раньше был мост, потом разобрали и построили новый. Этот-то старый был, еле держался, но я его помню — он мне казался ужас каким огромным. Меня сюда папаша привозил, он тоже с обрыва здорово прыгал...

— Знаешь... — задумчиво сказала Таня, чуть покачиваясь на месте и обхватив руками колени, — а ведь Альку ждет то же самое.

— Что? Обрыв?

— И обрыв тоже. Я хочу сказать, у нее будет, как у тебя. Я чувствую. Эта история добром не кончится. И она... она тоже будет несколько лет переводиться, как ты говоришь, на мыло, пока не поймет, что больше не любит. А за это время столько воды утечет...

— Ты за нее волнуешься.

— Еще как, Леш. Она же малолетка, ничего не соображает, таких глупостей может натворить, что потом век не расхлебаешь. Где-то я ей завидую... — Таня вздохнула. — Она способна на сильные чувства. На очень сильные. Мы с ней три года знакомы, я-то знаю, что говорю. Я вот никогда не писала стихов, а она писала. Мне заплакать трудно, даже когда это нужно, а у нее кран слабый, чуть что — три ручья. Все эмоции — как под высоким напряжением. У меня, по сравнению с ней, характер просто нордический. Алька, понимаешь... она — живой фонтан. Я так не могу. Завидую ей. Иногда мне даже кажется, что она на самом деле живет, а я только существую. Хочется этот панцирь сбросить, заржать, как она, во весь голос, или зареветь, да что угодно, лишь бы...

— Лишь бы жить, — подсказал Алексей. — Ничего, Тань. Ты не холодная, это только кажется. Тебя искусственно заморозили.

— Не знаю, — Таня аккуратно вдавила окурок в землю. — Алька — свободна, по-настоящему свободна, а я — как будто в неволе. На ней никакого панциря отродясь не было, может, потому ей и больно бывает.... Но лучше больно, чем никак.

— Со мной тебе не будет "никак".

— Я понимаю. Я верю. Но так же, как у нее, у меня все равно быть не может, вот что жалко.

Алексей оставил в покое сумку и снова сел рядом:

— Тань, откуда ты знаешь?

Девушка поднялась на ноги и сладко потянулась, задумчиво улыбаясь небу:

— Все узнать мне только предстоит.

— Чего тебе не сидится?

Таня не ответила. Отойдя на несколько шагов, она вдруг громко и торжествующе засмеялась, крикнула:

— Банзай! Принеси цветочки на мою могилу, старикашка! — и понеслась к обрыву, на бегу складывая рыбкой руки.

— Таня!!! — страшно закричал Алексей.

Половину своего детства она ходила в крытый поселковый бассейн, и прыгать с вышки, конечно же, умела. Но парень об этом не знал и зажмурил в ужасе глаза как раз в тот момент, когда ноги ее пружинисто оттолкнулись от земли, а тело взмыло, переворачиваясь, вверх. Прыжок вышел почти профессиональным — если бы было кому оценить его профессионализм.

— Таня... — простонал Алексей, открыл глаза и кинул взгляд с обрыва на воду, ожидая увидеть там безжизненно плывущий по течению труп. Но Таня была жива, и он, в точности повторяя ее слова, заорал со злым облегчением, молотя кулаками по жидким кустикам травы: — И-ди-о-ти-на!!!.. Дура!..

Девушка помахала снизу рукой, поднырнула под волну и начала быстро грести к берегу, выискивая место, где можно будет вылезти. Еще минута — и она уже карабкалась вверх по крутой тропинке, замерзшая, в прилипшей к телу рубашке и темных от воды джинсах. Мокрые ее резиновые тапочки безбожно скользили, мокрые руки срывались с узловатых корней, торчащих из земли, как сухожилия. Но Таня была счастлива, лицо ее светилось, и Алексей, вместо того, чтобы отшлепать ее, как собирался, просто сердито сплюнул на землю:

— Кому и что ты этим доказала?.. Я и не сомневался, что ты можешь прыгнуть с двадцати пяти метров.

— Перестань, — стуча зубами и выжимая волосы, Таня позволила закутать себя в полотенце. — Это не для того, чтобы доказать, а просто так. Сильных эмоций захотелось. Не бойся, я умею прыгать-то, у меня второй юношеский разряд...

Алексей едва не плакал от пережитого испуга, но старался держаться.