Словами огня и леса. Часть 1

Кайе тоже оказался превосходным слушателем — он даже спокойным и тихим становился, когда Огонек затягивал очередную песню, какая всплывала в памяти, северную ли, южную или вообще невесть чью — серебристым своим, легким голосом. А если песни звучали долго, то вовсе ложился на траву или на пол, и выглядел таким безобидным, и не старше самого полукровки.

Но и в лучшие дни и часы Огонек не мог избавиться от чувства, что янтарный взгляд следит за каждым его движением, пристально и спокойно: так смотрит хищник, подстерегающий добычу. Хотя самого Къятту больше ни разу не видел.

Перед глазами сплетались ветви кустарника, надежно закрывая сидящих за ним, а рядом была площадка шириной в шесть-семь шагов, выложенная привычными уже мелкими гладкими камешками.

Огонек недоумевал, зачем его сюда привели в такой тайне. Это же дом Кайе, тут он хозяин, а сам прячется по кустам. Но вскоре на поляне появились несколько девушек в простых кофточках-безрукавках до талии, широких юбках до середины икры. Они уселись полукругом и заиграли — кто на маленьком барабане, кто на длинной флейте, еще одна потряхивала трещотками, заразительно улыбаясь — и в густых сумерках был виден блеск ее зубов.

А потом появилась Киаль, выбежала на середину полянки и начала танцевать, изгибаясь, покачиваясь тростинкой, переступая на месте маленькими ступнями. Зазвенели колокольчики на ее браслетах и юбке, голосами сплетаясь с инструментами юных музыкантш. Киаль кружилась на месте, раскинув руки; вдруг фигуру ее окутало голубое пламя, и тут же стало красным.

Огонек вскрикнул, судорожно вцепившись в землю. Набросить, сбить огонь... Не успел. Пламя гасло, опадая лепестками. А он стукнулся затылком о землю, осознав, что ладонь Кайе зажимает ему рот. Вместо того, чтобы бежать на помощь сестре, он опрокинул полукровку в кусты? Киаль стояла и хмурилась, озираясь по сторонам:

— Что это было? Такой звук?

— Да птица какая-то вскрикнула, ала, — засмеялась девушка с трещоткой.

Дальнейшего Огонек услыхать не успел, Кайе чуть не за шиворот утащил его от площадки для танцев.

— Недоумок! Чуть всё не испортил! — ругался он, устроившись на земле у террасы, довольно далеко от сестры и ее девушек.

— Но... Киаль, платье вспыхнуло...

— Ей ничего не грозило!

— Но я не знал!

— Ты вообще нормальный? По-твоему, я бы просто сидел и смотрел?! Я что, по-твоему, ненавижу свою сестру? — Кайе все еще шипел на него, а не орал, как ему, похоже, хотелось, но голос то и дело повышался невольно. Сам того и гляди заполыхает. Огоньку стало тяжко дышать, сердце сдавило, но отодвигаться было некуда — за спиной камень террасы.

— Я... я же боюсь огня... — выдохнул наконец. — Не ожидал...

— Это не тот огонь, — сказал Кайе с досадой. — Какой же ты... дикий.

Отодвинулся, нахохлился, смотрел в сторону.

— Давай вернемся? — попросил полукровка. — Они снова играют...

— Опять будешь вопить, как резаный?!

— Нет...

Они вернулись к площадке, стараясь не хрустнуть некстати подвернувшимся сучком. Девушка танцевала; вокруг нее вновь загорелось пламя, затем начали виться огненные птицы, и неясно было, есть ли жар в этом пламени. С их длинных хвостов сыпались искры, и тонкие золотые браслеты звенели, сверкая, и колокольчики пели. Век бы смотрел, завороженный. Даже когда Киаль ушла, и ушли девушки, унеся инструменты, над полянкой словно еще видело зыбкое золотистое марево, и стебли вокруг посмеивались, до того хорошо им было.

Только когда все стихло и потемнело, Огонек сумел вдохнуть и выдохнуть полной грудью.

— А говорил, боишься огня, — насмешливо сказал Кайе. — Красота тоже может быть опасной, знаешь ли.

Такая, как Киаль, и сама по себе опасна, подумал мальчишка. Вот так подойдет, улыбнется... а ты можешь только хлопать глазами и рот раскрывать.

**

Этой ночью Огоньку снова приснился кошмар, который он не запомнил — просто подскочил с пересохшим горлом и колотящимся сердцем. Темно было, новолуние, и над окном нависали ветви — еле-еле что разглядишь. Еще недавно уютная комната показалась пещерой, в которой замуровали. Пусть снаружи перекликались птицы, их голоса не спасали.

Огонек встал, прижимая руку к груди. Сердце грозило выскочить прямо сквозь пальцы. Тогда решился, отодвинул тяжелый кожаный полог на дверном проеме, выглянул в коридор. Лучше бы не выглядывал — темной расщелиной он казался, местами подсвеченной лампами. От мысли, что предстоит пройти по этому коридору становилось дурно. Но возвращаться еще страшнее — в каменную могилу.

Огонек прислонился спиной к стене, попробовал успокоиться. Раньше не снилось подобного, а теперь постоянно... что, если это возвращается память?

Да в Бездну ее, такую!

Собравшись с духом, он быстро пошел вперед, стараясь по сторонам не смотреть; кое-где проходы были прикрыты пологами, а где-то зияли пастями.

Где комнаты Кайе, он давно уже выучил. Если кто встретит в пути, так и скажет, куда шел. Скорее всего, отведут куда надо, в худшем случае погонят обратно.

А сам он... скорее всего посмеется, вряд ли рассердится. Он любит, когда Огонек у него ищет помощи, а не просто сидит и дрожит.

Может, и не добрался бы, повернул назад, но вскоре до слуха начали доноситься голоса. Кто-то где-то смеялся, в сторонке явно устроилась влюбленная пара, кто-то вдали прошел с лампой. Дом задышал, перестал быть безмолвной каменной глыбой. И в коридоре посветлело немного, явственней проступили мозаичные узоры на стенах. Они тоже словно ожили, шевелились, глаза животных следили за Огоньком.

Вот уже скоро поворот, а за ним мозаика, которую полюбил.

Здоровался с ней мысленно

Таких зверей он не знал — широкие челюсти, низкий лоб, клыки, но при этом тварь казалась, не грозной, а смешной и растерянной. Как рассказали Огоньку, это был татхе, водившийся по ту сторону восточных гор. Вернее, то, как его представил художник.

Тут и света не нужно было — и так знал, где морда. Огонек мазнул по мозаичному носу пальцем, затем ускорил шаг, чуть ли не побежал.

И снова остановился — а если Кайе и вовсе нет дома?

Но он там был. Голос звучал из-за полога, негромкий и недовольный.

Огонек осторожно приблизился и заглянул в щель. Можно подать сигнал, что он здесь, или не стоит? Раз уж так далеко зашел...

Кайе Тайау стоял напротив невысокого темнокожего человека с глубоко посаженными глазами, сцепившего пальцы и склонившего голову. Стоял в темноте, а на стене возле человека висела неяркая лампа, и казалось, тот сам светится. Один из домашних синта, узнал Огонек. Человек говорил глухо и напряженно:

— Он сделал, что мог, али, но толку не было все равно. Но ты понимаешь, у него только чудом могло получиться — в ничейных кварталах я и этого-то с трудом отыскал. Хотя отзывались о его мастерстве хорошо...

— Жаль... — Кайе прошел вглубь комнаты, теперь Огонек его и вовсе не видел. — Она умерла?

— Да, — помедлив, спросил: — Думаешь, это все же не было... покушением?

— Не смеши. Может, кто-то просто хотел позабавиться. Мелочевка из Кауки, например.

— Как ты будешь все это объяснять?

— А я и не буду. Скажу — заболела. А до этого неудачника все равно никому нет дела.

— Вот, он просил передать семье.

В его руке что-то блеснуло — Огонек разглядел гематитовую подвеску.

— Иди уже. Стой. Если мой брат начнет спрашивать...

— То я ему всё расскажу, — честно ответил человек. — И Ахатте тоже. Я постарался сделать все аккуратно, и ценю твое доверие, но...

Кайе не отвечал; Огонек не видел, но прекрасно представлял, какое у него сейчас лицо — брови сдвинуты, губа прикушена, и смотрит в никуда. А вот спину человека напротив он видел, и то, как она закаменела.

— Ладно, иди, — сказал Кайе наконец. — Погоди. Если они...

Огонек, не дождавшись конца фразы, отступил на шаг, другой и кинулся бежать, стараясь ступать как можно тише.

Ночью так и не заснул, не находя себе места уже не от кошмаров, но от мыслей, что это за "она", чья смерть так расстроила Кайе, и о чем шла речь. Понял одно — история эта даже в таком непонятном виде ему совсем не понравилась.

Утром, оказавшись на том же месте, невольно огляделся — стена, занавес, пустой коридор. Только возле стены что-то блеснуло, почудилось — кусочек от той гематитовой подвески. Хотел подойти посмотреть, но Кайе звал, и не было времени.

Ахатта уехал в Дом Земли на совет квартальных старейшин, и юноша не выдержал добровольного дневного заточения в стенах дома. Обещал отвести Огонька в город, показать нечто новое.

А выглядел Кайе совершенно обычно, и мальчишка не решился спросить.

Девушка прошла мимо них, едва не коснувшись — веселая, в красном и белом, судя по богато расшитому поясу и украшениям, не из простых. Повеяло жасмином, хотя не было на улице этих цветов. Шла одна, словно пританцовывая, и словно еще не совсем проснулась. Точно не из простых, в это время женщины не гуляют, а занимаются домом.

Огонек едва шею не выкрутил, разглядывая ее.

— Она, наверное, вроде Киаль, — сказал уважительно и восхищенно. — Смотри, какая!

Кайе развеселился:

— Хочешь, я приведу ее тебе? Или другую. Или выберу из тех, кого никто не касался?

— Ты что?! Как это можно? — опешил подросток.

Спутник его согнулся от смеха.

— Еще как можно. Да же если не я... ты что, всерьез думаешь, она какая-нибудь... да она явно идет с хорошей наградой! Где-то веселилась всю ночь и не протрезвела еще. У вас там женщин что ли на прииске не было?

— Были две, но совсем не такие. Одна жена старшины, меня терпеть не могла, — Огонек пытался еще раз посмотреть на нарядную девушку, но та уже скрылась за углом.

— Ну так что?

— Не думай даже! — и ускорил шаг на всякий случай, почти побежал.

— Ты чего испугался, глупый? — Кайе поравнялся с ним.

— Того, что ты меня и слушать не будешь, — сказал Огонек. — Я правда... давай лучше в лес, как позволят.

— Скажи еще, на мою сестру не засматривался, — насмешливо сказал Кайе, и Огонек ощутил, что уши заполыхали. Хотел было сказать что-то в свое оправдание — она же красивая, и танцует лучше всех, но спутник уже забыл про девушку:

— Глянь-ка туда.

Эти шли тоже вдвоем — не старше него и Кайе, невысокие, крепкие, блестящие золотом на плече, шли так, как ходят хозяева. Примерно так двигался Къятта, а Кайе нет — он носился и вспыхивал, какими бы текучими ни оставались движения. Он забавлялся, а не показывал свою силу и власть. Огонек невольно потянулся, прикоснулся к его руке.

Нет, те двое впереди совсем ему не понравились.

Они уже развернулись так, что видно было широковатые плоские лица, и золотые серьги качались, словно солнечные блики на каменных или глиняных статуях.

— Это Род Кауки, — пояснил Кайе. — Видишь знак — цветок гибискуса? Гордятся, что верны заветам предков, а сами просто придурки, по-моему. И невесть кого принимают в Род. Правда, тебя все равно бы не взяли, им Сила нужна.

Кауки заметили подростков, остановились — неблизко, словно разделенные каналом или оврагом.

— О, смотри, обезьяна рыжая.

— Жаль без ошейника, еще полезет куда. Ведь наверняка явилась на Круг посмотреть.

Кайе они словно не замечали, только полукровку.

— Таскают в город невесть кого, — процедил сквозь зубы, тот, что сказал про ошейник.

— А потом у вас шнурки для штанов пропадают, — неожиданно для себя сказал Огонек.

— Ах ты...

Кайе положил Огоньку руку на плечи; улыбка его даже так ощущалась, словно под кожей разлитая. Злая такая улыбка.

Тот, что казался постарше, потянул за собой товарища:

— Не связывайся ты с этим...

Они ушли.

— А ты нахал, — с удовольствием отметил Кайе, присаживаясь на корточки и смотря на Огонька снизу, словно желая его всего уместить в один взгляд.

— Они так на тебя смотрели... — пробормотал Огонек. — Говорили про меня, но...

— Ты за меня что ли заступился?

Дальше они двинулись, когда спутник наконец перестал смеяться.

— С тобой не соскучишься... Я правильно тогда тебя взял.

Подростки сидели на самом верху большой, но неглубокой каменной чаши. Всего три ряда сидений: приподняты над землей, посредине — круг, засыпанный мелким золотистым песком. Удобно устроено — ежели в круг выпустить зверя и он захочет наброситься на зрителей, не допрыгнет. Да и стража помешает...

Огоньку предстояло увидеть поединок Сильнейших. Не частое зрелище, но и не редкое, если не драка всерьез. Сегодня было не всерьез. От Рода Тиахиу ушел мастер-чеканщик с семейством. Считал, ценят его невысоко... Арайа не отказали в просьбе принять под свою руку, но, как полагали все, это было лишь способом свести счеты за досадные мелочи в недавнем прошлом.

Что ж, обычное дело среди птиц и зверей — у кого танец, у кого громкий голос, у кого рога и клыки. Почему бы и людям не устраивать поединки?

— А можно ли выйти за другой Род?

— Зачем?

— Например, помочь... если ты сильнее.

— Запрещено. Слабый проигрывает.

— Но они не убьют друг друга?

— Нет... не должны, разве несчастный случай... — в голосе прозвучало сожаление. — Хотя свести счеты в круге удобно...

Одеты оба — в светло-красное, только штаны, босые. Человек из Рода Тиахиу был очень высок, с орлиным лицом; противник показался чуть не мальчишкой — тонкий, с более смуглой кожей, с волосами, убранными в косу сложного плетения. У Тиахиу простая коса была, но кожу покрывали узоры, удивившие полукровку. Заметив удивление спутника, Кайе пояснил:

— Этот Род любит себя разрисовывать. Их даже прозвали "Крашеные".

— А кто это? — шепнул Огонек, указывая на младшего. Грациозный, и, похоже, красивый — с такого расстояния разобрать было сложно. И кажется уязвимым... Огонек искренне пожелал ему победы.

— Ийа... сволочь, — Кайе выругался почти беззвучно и очень грубо.

Огонек поерзал на сидении.

— А чем он тебе так насолил?

— Тем, что живет! — отрезал юноша, и, скосив глаза на Огонька, фыркнул:

— Он ровесник Къятты, это отсюда птенчиком кажется.

— И он что-то может против твоего брата? — усомнился Огонек. И снова прилип глазами к арене:

— Что они будут делать?

— Первый круг использовать что-то кроме собственного тела запрещено. Второй — оружие, и если только до третьего дойдет... Но сейчас не дойдет, повод мелкий.

— Понятно, — вздохнул Огонек, впиваясь взглядом в противников — они начали расходиться на некоторое расстояние. Человек из Тиахиу... крупнее, и кажется таким уверенным...

Кайе угадал мысли подростка. Помотал головой:

— Он хорош, плохого бойца не выставили бы. Но змея быстрее, чем волк. Къятта лучший боец Асталы, но с Ийа и брату трудно справляться.

— А ты? Просто, без огня вашего?

— С Ийа мы не сходились, — мрачно ответил юноша. И, немного спустя, совсем угрюмо:

— Къятта пока лучше меня. Не знаю...

Отсюда, сверху, круг казался не таким уж большим; но Огонек представил себя там, в центре, под взглядами сотен глаз... и захотелось немедленно спрятаться, хоть сейчас никто на него не смотрел. Разве когда пришли, смерили оценивающими взглядами — полукровка, держится вблизи Кайе, словно смолой прилепленный (Огонек пожалел, что нет платка — закрыться), но к нему уже потеряли интерес. У каждого Рода свои развлечения, на чужое без причины не зарятся. А к зверенышу из Рода Тайау точно никто просто так не полезет.