| Предыдущая глава |
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
| Следующая глава |
В нашем посольстве уже знали о моем прибытии. К выполнению моего задания все было готово. Я внимательно ознакомился со сводками (сейчас говорят — дайджестами) советских средств массовой информации. У людей чувствуется боевой настрой, готовность дать отпор любому врагу. Основными врагами называются империалисты Англии, Франции, поляки и немцы.
В вопросе Германии советский народ не верил ни единому слову Гитлера и подвергал сомнению правильность политической линии партии на развитие отношений с национал-социалистическим (фашистским) режимом. Правильно говорят, что народ не нае, одним словом, не обманешь, он чувствует неискренность и опасность для себя в новых лозунгах правителей.
Немцы в этом отношении ничем не отличаются от русских. Тех и других в повиновении удерживает репрессивный аппарат. Молодое поколение, отупевшее от интенсивной пропаганды, не помнящее и не знающее того, что было, готово по первому зову броситься на кого угодно, совершенно не понимая, что этот бросок будет не только его кончиной, но и кончиной его государства. Поэтому стариков и уничтожали.
Перед самым моим приездом был расстрелян советский маршал Егоров. Один из последних из когорты русского офицерства, пошедшего на службу к большевикам и не утерявший качеств русского офицера. Были еще живы генерал Шапошников из простонародья и генерал-граф Игнатьев. Эти люди стали учебными пособиями того, что вот, мол, большевики поддерживаются старым офицерством, что существует неразрывная историческая связь истории СССР с историей России. Я не провидец, но я знаю, что, в конце концов, коммунизм будет отторгнут Россией, как шестой палец на руке.
Ежедневно я гулял по Москве, посещал места, знакомые мне с детства. Мне нужно было связаться с Мироновым. Особой надежды я не питал, что Миронов что-то может сделать, но может он поможет мне найти места захоронения моих родителей, чтобы я у могилок мог почтить их память.
Глава 33
— Кто спрашивает полковника Миронова? — голос дежурного по управлению НКВД был привычен к таким звонкам.
— Его друг, — отвечал я.
— Какой друг? — спрашивал дежурный и я вешал трубку на рычаг телефона-автомата. Я звонил из разных телефонов, и по ним было трудно определить мой ареал обитания.
Если бы Миронов был в числе действующих сотрудников, то дежурный не выяснял, какой друг звонит, а просто спросил, что передать полковнику Миронову. А что передавать сотруднику, которого уже нет? Ничего.
На третий звонок дежурный уже спросил, что передать полковнику Миронову. Вероятно, прошла по команде информация о звонке.
— Мне нужно встретиться с полковником Мироновым, — сказал я.
— Сообщите, где будет встреча, и мы передадим это Миронову, — предложил дежурный.
— Это я сообщу Миронову лично, — сказал я.
— Когда вы сможете еще позвонить, — спросил дежурный.
— Через три дня, — сказал я, не давая им время на праздные раздумья. Если полковник в лагере, то за три дня его могут доставить в Москву. Если полковника нет в живых, то на нет и суда нет. Я никому ничего не обещал. Миронову тоже. Просто мне хотелось быть полезным своей родине и больше никому.
Через три дня мне сказали:
— Соединяем с полковником Мироновым.
В трубке что-то щелкнуло и усталый голос произнес:
— Миронов слушает.
— Товарищ Мирон? — переспросил я.
— Да, это я,— произнес отвыкший от телефона голос.
— Вам привет от Рикардо Гомеса, — сказал я. Пароля у нас не было, но гостиницу, где мы в последний раз встретились, он должен был помнить.
— Это ты? — спросил Миронов несколько оживающим голосом.
— Да, — сказал я, — нам нужно встретиться. Ты должен быть один. Если я замечу даже малейшие признаки наблюдения за тобой, то пусть твои хозяева сосут палец. Меня вы не увидите никогда, я знаю, что они делают с людьми. Мои мать и отец на их совести. Я опасаюсь встречаться и с тобой, потому что твои хозяева сдадут меня в гестапо с потрохами.
Я это говорил специально, потому что знал, что нас слушают с десяток больших начальников, подключенных к одному проводу без микрофонов, иначе бы они выдали свое присутствие сопеньем, матюгами и прочими признаками партийной и чекистской интеллигентности. Я перекрывал себе пути возвращения на родину, потому что при моем возвращении меня только вот за эти слова отправили бы к моим родителям. Я знал, что не вернусь в Россию никогда, потому что сомневался в том, что Россия может быть без партий власти, господства этих партий и спецслужб, подчиняющихся партии.
— Я постараюсь быть один, — сказа Миронов.
— Не постараюсь, а один, — гнул я свое. — И никакой информации обо мне не докладывать своим начальникам.
— Как так? — тут уже удивился сам Миронов.
— А так, — сказал я, — мне терять нечего, пусть заслужат доверие
Я представляю, что делалось у трубок прослушивания.
— Хорошо, — сказал Миронов, — где встречаемся?
— Завтра, у центрального входа в зоопарк, в полдень, — четко сказал я. — Я буду в сером костюме, в шляпе, в темных очках. В руках сложенная вдвое газета Правда, в месте сгиба будет вложена гвоздика. Запомнили? Могу повторить.
— Запомнил, буду, — сказал Миронов.
На эту встречу я и не собирался приходить. Я хорошо присмотрелся к дворникам, мороженщицам и продавщицам газированной воды с сиропом. Вряд ли они запомнили мужчину, который с удовольствием выпил у каждой по стакану газировки с двойным сиропом. Мороженщиц я изучал на следующий день.
За час до открытия зоопарка я уже был на месте, на своем наблюдательном пункте и в бинокль рассматривал окрестности. Из трех мороженщиц осталась одна знакомая, две продавщицы воды были мне незнакомы. Два дворника сменились. На автостоянку встали две эмки. Водители были знакомы друг с другом, а пассажиры, по трое мужчин в каждой разошлись в разные стороны. Я думаю, что читатель достаточно умен, чтобы ему нужно было дополнительно разъяснять складывающуюся ситуацию.
В 11.30 прибыл черный паккард с начальниками. Четыре человека. Судя по поведению, примерно одинакового ранга. Была бы возможность, приехали бы каждый на закрепленном автомобиле с клерками. Похоже, решили орденком разжиться за руководство и непосредственное участие в разоблачении и задержании опаснейшего врага всего советского народа, партии большевиков и лично товарища Сталина Иосифа Виссарионовича. О таких в лагерях и песни пели:
Ему за нас и денег, и два ордена,
А он от радости все бил по морде нас
Как-то незаметно около начальников образовались четыре физкультурника-мордоворота в хлопчатобумажных спортивных костюмах — группа физического задержания.
Все на месте. Ждут прихода Миронова и его таинственного знакомца.
Появился Миронов. Первое, что бросилось в глаза — землистый цвет лица. У меня был такой же после отсидки в чекистском заключении. Идет прихрамывая. Левая рука вдоль туловища. Напряжен, как будто под прицелом снайпера. А, может, так оно и есть. Есть человек — есть проблема. Нет человека — нет проблемы. Умер Максим, ну и хрен с ним.
Ну, что же, у меня остается примерно полчаса, чтобы убраться отсюда, потому что, подождав немного и почувствовав, что их рассматривали как клоунов, вылезших на арену перед центральным входом, сюда будут стянуты все силы для проверки всех подозрительных лиц мужеского пола в серых костюмах, в шляпах и темных очках.
Глава 34
Через день я снова позвонил в НКВД. Моего звонка ждали.
— Дежурный по управлению НКВД, — раздался звонкий голос.
— Полковника Миронова, пожалуйста, — спросил я.
— Соединяю, — ответил голос, щелчок и голос Миронова, — Я слушаю вас.
— Звоню, чтобы попрощаться, — сказал я, — передайте своим бывшим начальникам, что я найду способ передать товарищу Сталину об их отношении к государственной безопасности. Но пасаран, компаньеро Мирон.
— Постойте, — закричал в трубку Миронов, — мне дали гарантии, что никто больше не будет противодействовать нашей встрече
— А они дали гарантии вашей безопасности? — спросил я. — Пусть ваши бывшие начальники учтут, что ни с кем, кроме вас, я встречаться не буду. И насколько я могу доверять им? Кто может гарантировать их порядочность?
— Я даже не знаю, кто может гарантировать их порядочность, — сказал Миронов, — а чье слово для вас имеет значение гарантии?
— Мне кажется, что гарантом может быть только Сталин, — сказал я.
— Как вы предлагаете это сделать? — после долгого молчания спросил Миронов.
— Послезавтра традиционное интервью Сталина корреспонденту газеты Правда, — сказал я. — Так вот пусть он в заключение скажет, что к нему поступает много вопросов о деятельности органов безопасности и он лично гарантирует порядочность органов НКВД. Когда я прочитаю это в редакторской колонке, тогда я перезвоню и сообщу условия встречи.
— Вы хоть сами представляете, как это можно сделать? — спросил меня Миронов.
— Тот, кто отдавал приказ о моем аресте, может объяснить товарищу Сталину, для чего это нужно, — сказал я. — Если Правда не напечатает то, что я просил, то можете не ждать моего звонка, — сказал я и положил трубку.
Собственно говоря, мною двигало чувство долга перед Родиной, а не желание выслужиться перед кем-то. Перед новыми правителями выслуживайся, не выслуживайся, конец один — лагеря или расстрел. Страшные для России времена пройдут, но останутся те, кто будут с тоской вспоминать о тех деньках, когда донос был важнее реального положения дел, а при помощи кулака и сапога можно добыть любую истину.
По этой причине сталинский режим начал героизировать царя Ивана Грозного, чья опричнина стала притчей во языцех для цивилизованного человека. И когда Сталина давно уже не будет, неразумные потомки с пеной у рта будут доказывать, что во времена Ивана Грозного и Сталина был золотой век России и что Россия никогда не достигала большего расцвета, как в те смутные времена.
Органы правопорядка при помощи пыток будут выбивать у людей признания в несовершенных ими преступлениях. Мздоимство и коррупция достигнут таких пределов, что они будут объявлены национальной катастрофой.
Что поделаешь, когда больные мазохизмом люди приходят на должности, определяющие духовность и политику нашего государства? Тогда всем остальным людям либо приходится притворяться такими же больными, либо же заболевать по-настоящему, чтобы заслужить благосклонность реинкарнаций Сталина и Ивана Четвертого.
Вполне возможно, что в Россию может прийти и демократия, но ненадолго. Людям дадут глотнуть свободы, и снова окунут в омут диктатуры.
— Дон Николаевич, — женский голос пригвоздил меня к месту. Какой я к черту Дон Николаевич? Дон Николаевич исчез в 1918 году, и я продолжил идти дальше, как ни в чем не бывало.
— Дон Николаевич, — женщина догнала меня и схватила за рукав, — Дон Николаевич, помогите мне, мне больше не к кому обратиться, — и женщина заплакала.
Я остановился и посмотрел на нее. Где-то я уже ее видел, а вот где, никак не вспомню. А вдруг это провокация? Вдруг меня выследили выходящим из посольства? Затем произвели опознание, а сейчас разыграли сцену, чтобы взять с поличным. Им же нужно отыграться за тот спектакль, который я срежиссировал у центрального входа в зоопарк. Но женщину я где-то определенно видел.
— Дон Николаевич, — сказала женщина, вытирая глаза платочком, — Александр Васильевич в последнем письме, когда ехал в Россию, написал, что, в крайнем случае, я могу обратиться к вам.
Точно! Александр Васильевич знакомил меня с этой женщиной, но это было в 1917 году. Тогда она была молодой. И звали ее точно так же, как и его, Александрой Васильевной. Бывают же такие совпадения. Им так и не удалось узаконить свои отношения, помешала революция. А потом Александр Васильевич поехал к ней и приехал.
— Александра Васильевна? — спросил я.
— Узнали, Дон Николаевич, — сказала женщина, — а я все думала, вы это или не вы. Сашеньку арестовали, — и она снова заплакала.
— Какого Сашеньку? — не понял я.
— Нашу Сашеньку, — сказала женщина, — Александр Васильевич так ни разу и не видел ее
Глава 35
Как это все по-российски. В лирические минуты я описал всю нашу русскую жизнь в нескольких строчках. Насколько она соответствует действительности, судить вам.
Мой диван — моя тень.
Мой диван — моя лень.
Мой диван — это новый день.
И вдруг — звонок в дверь.
Открываю — она!
Высока и стройна.
Вы ко мне?
Да!
А Вы кто?
Я — твоя Беда.
А Вы одна?
Нет, отворяй ворота!
Так и у меня. Не успел разрулить одну проблему, как наваливается вторая, а за ней придет и третья. Это уже новый русский закон троицы.
— Где она? — спросил я.
— В Лефортово, — сказала Александра Васильевна.
— И за что? — вопрос для проформы, я даже не сомневался, что по пятьдесят восьмой статье.
— Как у всех 58-я, — сказала женщина, — что-то сказала на комсомольском собрании.
Вряд ли сказала что-то свое, что-то чужое, то есть, бывшего своего, но уже репрессированного. Что бы положительное этот человек ни сделал, все это подлежало запрету.
Если бы человек доказал, что дважды два это четыре, то после его ареста и расстрела тот, кто продолжил бы считать, что дважды два это четыре, тоже подлежал бы репрессиям.
Иногда я ловлю себя на мысли о том, а что было бы в Германии, если бы Гитлер устроил такие же массовые репрессии среди своих сторонников и всего населения, как Сталин?
Если говорить о том, что гестапо, а в ее лицо НСДАП развязало бы массовые репрессии, то это значит, что мы сразу должны ставить знак равенства между РСХА и НКВД.
И главный вопрос, как помочь дочери полковника, замученного в застенках НКВД? Не знаю. Она истовая комсомолка и то, что я могу предложить свою помощь, будет ею воспринято как предательство СССР.
Советский парадокс: человека уничтожают, а он за секунду до расстрела кричит — да здравствует Сталин и компартия! Так ведь не враг же его уничтожает, а тот, кто является олицетворением России — партия — ум, честь и совесть эпохи. И никуда от этого не деться.
В Германии НСДАП. И она печется об интересах народа и еще не известно, кто больше заботится об интересах простого народа, НСДАП или ВКП(б).
Александра Васильевна, возможно, примет мое предложение, но вот ее дочь — ребенок советской выпечки, вряд ли, а я уже прикинул, что мне в одиночку будет трудно выбираться из Советской России. Где есть гарантия, что девочка, повинуясь чувству советского патриотизма и классовому чутью, не побежит к своим мучителям с докладом о том, что бывший русский человек предлагает ей выехать за границу? У меня такой уверенности нет и ставить себя под удар я не буду.
— Хорошо, Александра Васильевна, — сказал я, — обязательно постараюсь помочь, если у меня получится. А какая у нее фамилия?
— Антонова она, по моей фамилии, Антонова, — повторяла женщина, получив какую-то частичку уверенности в моей помощи.
Я шел и думал о том, что не спросил ее адрес. Если что, то Миронов поможет найти ее, потому что именно к нему я буду обращаться по поводу дочери Борисова.
| Предыдущая глава |
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
| Следующая глава |
