Книга 1_Мой ангел-вредитель

Отношения с тремя товарищами балансировали между вооруженным нейтралитетом и "холодной войной". Проще всего оказалось с Дэном, если отбросить заскоки, он толковый парень. По крайней мере, с ним можно договориться.

Договариваться с Толиком всегда непросто, а иногда и опасно: чуть что — сразу морду кирпичом и на таран. Число ссор и потасовок, где он участвовал прямо или косвенно, росло в геометрической прогрессии. После очередной стычки Воропаев отправлял его облагораживать территорию, разгружать медикаменты, помогать с покраской-побелкой-обработкой — в общем, направлял поток энергии в мирное русло. Принес ли сей метод плоды? Трудно сказать. Облагородиться больница-то облагородилась, но разрушительной энергии в Толяне меньше не стало.

Что касается Сологуба, то эта темная лошадка любила показать зубки. Он рвался применять новейшие методики, которые обычно шли вразрез с реальностью, составлял опросные листы длиной в километр и под благовидным предлогом подсовывал их больным. Вечно спорил, обожал качать права, ратовал за демократию и свободу слова. Воропаев же, не приемля ни того, ни другого, пресекал бунты на корню и лечил активиста старым дедовским методом: муштрой да дежурствами почем зря. Авторитет руководителя не вызывал нареканий, поэтому Сологубу не оставалось ничего другого, как закусывать удила и выполнять положенные нормы. Реваншистских настроений он, правда, не оставил. А с виду робкий такой, на суслика похож. Верно говорят: не суди о книге по обложке.

Артемий Петрович — отдельная тема для беседы. Слабая надежда поладить с ним погасла еще в конце сентября. Словно поставив цель создать для нас филиал преисподней, заваливал работой по самый нос, цеплялся к каждой мелочи, язвил по поводу и без, причем, так, что за ушами пекло. Готова поспорить, ему доставляло особое удовольствие довести до точки, понять, насколько нас хватит. Но, что самое любопытное, до прямых оскорблений Воропаев не опускался. Остальные ругали на чем свет стоит, чтобы через пару часов забыть, а он нет. Если и оскорблял, то культурно, не выходя за рамки приличий, что, впрочем, не мешало гуманному руководителю проявлять фантазию.

— Сволочь! Сволочь! Сволочь! — рычал Дэн, отжимая тряпку. — Как... так... можно?!

Тряпка жалобно хлюпала, Гайдарев бесился и выкручивал сильнее. Со стороны всё это выглядело так, будто он играет в Отелло, который за неимением дивана и подушки решил утопить Дездемону в пруду.

— Я же говорила, что гипотония. Ты чем слушал? — принесла еще одно ведро и швабру. Наша четверка драила процедурную, расплачиваясь за ошибочные диагнозы.

— Блин, да какая разница?! — Толян чихнул, подсыпая порошка. — Какая разни?.. А-А-АПЧХИ!!!

Тут он споткнулся, налетел на ведро и устроил в процедурной чемпионат мира по плаванию. Гайдарев взревел, как раненый буйвол. Будто не мыли ничего, вся грязь с водой вытекла.

— Твою ж мать!!!

Что тут скажешь? И смех, и грех.

Но больше всего от заведующего терапией доставалось вовсе не Денису или тому же Толику, а мне. Забыли карточку в ординаторской — почему не проследила? Отчет за сентябрь не сдала — ишачьей пасхи будем дожидаться? Ткачев водку в палату протащил — мечтала о прекрасном и не заметила? И так до бесконечности...

Причина подобного отношения выяснилась позже, когда я поменяла местами два слова в диагнозе на четыре с лишком строки. Случайно, конечно, но попробуй, докажи! Видя, что еще чуть-чуть, и меня вновь опустят ниже плинтуса, первой ринулась в атаку:

— Артемий Петрович, ну почему?

— По кочану, Вера Сергеевна, — бросил он, — единственный возможный ответ на "почему". Вариант на "что делать" Вам вряд ли понравится.

— Почему вы придираетесь ко мне? Сильнее грузите, придираетесь, постоянно издеваетесь? Ошибись так Гайдарев или Малышев, Вы бы им слова не сказали, а мне... — остаток фразы услышал разве что мой нос, и то не ручаюсь.

— А не кажется ли вам, интерн Соболева, что у вас зашкаливает самооценка? — его звонкий голос был непривычно вкрадчивым.

Захотелось забрать слова назад и подавиться ими на месте. Где вы, саркастические заготовки, ставящие противника в тупик? В любой мало-мальски известной книжке героиня играючи отошьет оппонента, доказывая собственную крутость, и чихать ей, что оппонент куда старше, крупней и опытней. У нас помимо всего прочего добавлялось еще "умней, наглей и опасней", но, сказав "а", говори "б". Промолчи я сейчас, и все оставшиеся месяцы буду плясать под его дудку. Вот уж нет уж!

— Нет, не кажется! Вы относитесь ко мне предвзято.

— Вы так считаете? — почти дружелюбно спросил Воропаев.

— Я в этом уверена.

Спичка подожгла последний мост и потухла. Отступать некуда, позади Москва, только досталась мне отнюдь не роль Кутузова. Кутузов стоял напротив, крутя в пальцах сточенный карандаш и щуря два абсолютно целых зеленых глаза.

Где-то с полминуты мы играли в "гляделки". Победила дружба. Пол и стены, вступив в сговор с хозяином кабинета, молили взглянуть на них повнимательнее, однако я не вняла мольбам, за что была удостоена одобрительного хмыка. Одно короткое "хм" в устах Воропаев могло выражать десятки разнообразных эмоций, от гнева до восхищения. Как часто доводилось слышать от него первый и как редко — второе!

— Ну что ж, давайте поговорим откровенно.

Отбросив карандаш, зав терапией оказался рядом. Теперь я поняла, что он действительно высокий. И здорово испугалась, когда он вот так навис надо мной.

— Признаюсь, с вас я требовал немного больше, чем с других. Не догадываетесь, почему?

Испуганно мотнула головой. Понимая мое замешательство, он позволил себе полуулыбку: уголки губ чуть приподнялись, а в глазах мелькнул огонек. Победу празднует, ведь теперь я не то что не возражу — "да" и "нет" клещами тянуть придется.

— Чтобы там не говорили, я не бог и не хочу им стать, но пока вы — да-да, именно вы, — не прекратите деградировать, буду чинить подлянки, невзирая на угрызения совести, — серьезно так заявил Артемий Петрович.

Деградировать? Именно я? Да как он смеет?!

В течение всей сознательной жизни я только и делала, что работала над собой — понимала, что с неба ничего не падает, а тому, что само плывет к тебе в руки, скорее всего просто не суждено потонуть. Училась, как каторжная, посещала курсы иностранных языков, входила во все какие только имелись молодежные организации нашего города. Школу заканчивала с медалью... правда, с серебряной. Поступала сама, училась на бюджетном... правда, до поры до времени. Все зачеты и экзамены сдавала сама, кроме тех, где предлагалась "альтернатива": либо плати, либо беги домой за паяльником и лопатой. Все "курсовики" и диплом писала сама, оккупируя библиотеку. В универе была одной из самых активных активисток, а начиная с третьего курса еще и подрабатывать успевала.

Я никогда не стояла на месте: читала только качественную, одобренную поколениями художественную и научную литературу, следила за новшествами в медицине, развивала память и логическое мышление. И сейчас не стою — читаю, слежу и развиваю. На работе провожу столько, сколько действительно требуется, а не гипнотизирую часы, как некоторые. Меня даже в социальных сетях нет — не до того, а этот... н-нехороший человек еще поет о деградации!

— Да как вы?!.. — умолкла. Он же всё заранее просчитал, включая этот ничтожный писк!

— Оставьте вопли погорелому театру. Так уж и быть, поясню широту своей мысли. Вы можете куда больше, чем думаете, когда не прячетесь в кустах и не строите попранную невинность. Иногда я кричу без повода, просто потому, что захотелось. И что же? — он скрестил руки на груди. — Будете вспоминать, где ошиблись? Ну, разумеется, будете. Даже зная, что нигде не накосячили, всё равно станете копаться. А знаете, почему?

— Почему?

— Потому что вы, моя дражайшая Вера Сергеевна, еще большая подхалимка, чем Ярослав Витальевич, но у него хотя бы свои взгляды есть, и он им верен. Вы же хотите быть хорошей для всех, никого не оставив в накладе. Так не бывает, Соболева, невозможно угодить сразу всем. Раневскую уважаете? Так вот, лучше быть дельным человеком и ругаться матом, чем тихой интеллигентной тварью.

Я жалела, что вообще затеяла этот разговор, но в глубине души вскипала самая настоящая ярость. Страх перед Воропаевым и старый страх быть осмеянной отчаянно боролись с этой яростью... и проиграли.

— Чего вы добиваетесь? — спросила я, повторяя его жест — руки на груди. — Хотели разозлить, задеть, оскорбить или всё сразу? У вас получилось. Дальше-то что, желаете узнать мое мнение? Уверяю, оно вам не понравится, ибо ничего лестного по этому поводу рассказать не смогу.

— А вы попробуйте, — совсем другим голосом предложил Артемий Петрович и сделал два шага назад. Вернулась способность нормально дышать, словно я весь день пролежала под завалами, а теперь меня оттуда вытащили. — Не стесняйтесь.

Будем считать, что разрешение на бунт получено. Беззвучно вздохнула, успокаивая нервы. Вдох-выдох, вдох-выдох. Скажу, и будь что будет.

— Я не тварь, не тихая и не громкая, Артемий Петрович, просто не люблю лезть под поезда. Представьте, что я ругаюсь с вами изо дня в день, спорю, держу... дерзю... веду себя дерзко — хорошо? Навряд ли, вы меня стопроцентно уволите или того хуже, а я работать хочу, понимаете? Просто работать! Говорите, Сологуб верен взглядам? — на этом месте я запнулась. Не возводи напраслину, Вера, оставь желчь для пищеварения. — Хотя речь не о нем. Все мы успели "отличиться", и я себя не оправдываю. Дело в вас, не так ли? В вас и вашей поведенческой линии. По-моему, вы слишком много на себя берете...

— А ведь всё так славно начиналось, — посетовал Воропаев, вклиниваясь самым беспардонным образом, — особенно сильно прозвучало это "просто работать". Песню испортил переход на личности и, пожалуй, намек на дальнейшее хамство, но, в общем и целом, вы молодец. Можете быть свободны.

— Я... что?

Зав терапией рассмеялся. С неудовольствием отметила, что у него приятный смех: не вымученное хихиканье, не "заразительный" хохот начальника, не гусиный гогот, как у Толи Малышева, и не конское ржание. Многие выглядят комично, когда смеются, Воропаев же комичным не выглядел. Каким угодно, только не комичным.

— Мне глубоко безразлично, в чем заключается ваше мнение, Вера Сергеевна, я лишь хотел убедиться в его наличии. Считайте, что шалость удалась. Ни слова больше не скажу, если оно не будет относиться к делу, можете так и передать сусликам. До осени доживем и распрощаемся, больше нервов сохраним. Не смею задерживать.

Он по-прежнему стоял от меня в двух шагах, не делая попыток отойти к столу или приблизиться. Стоял и наблюдал, расслабленный, расчетливый, — настоящая тихая тварь. Кому и, главное, что мы пытались сейчас доказать? Каждый остался при своем.

— Раз так, — я растянула губы в улыбке, не заботясь о ее натуральности, — то не смею задерживаться. Всё правильно, надо знать свое место, а на мое вы мне только что более чем корректно указали. Спасибо. Наверное, это безумно сложно — смешивать с грязью, и очень опасно, ведь всё, что вы скажете, незамедлительно используют против вас. Сколько выдержки нужно иметь, сколько силы, сколько, не побоюсь этого слова, храбрости...

— Достаточно. Хамство не украшает женщину, Вера Сергеевна, а вы, несмотря на более чем универсальный стиль, всё-таки женщина.

Похоже, я покраснела. От злости. Универсальная, говоришь? А вот это уже не твое собачье дело! Сволочь, сволочь, хамская сволочь! Ощутимо задрожали губы, в уголках глаз набухли будущие слезы. А вот возьму и не заплачу, не доставлю ему такой радости! Марафет, опять же, поплывет.

— Хамство не украшает никого, а указывать человеку на его недостатки, никак не связанные с профессиональной деятельностью, — мой голос срывался на окончаниях, — если этот человек находится у тебя в подчинении, не только низко, но и подло, потому что... он тебе даже возразить толком... не сможет... Что это за авторитет такой сталинский? Да с вами просто никто связываться не хочет! Или боятся, как я, или времени жалко... Вы не ответили: чего добиваетесь?! — я сорвалась-таки на визг. — Хотели хамства? Так буду хамить! Избавиться мечтаете? Так увольте, как-нибудь переживу! В Хацапетовку поеду, в Африку, на Марс улечу — всё лучше, чем здесь, с вами! Объясните недо-женщине, в чем она провинилась, и я уйду. Прямо здесь заявление напишу, сама его у Крамоловой заверю, только скажите...

— Отставить истерику, — он сунул мне чашку с водой, которую я поначалу оттолкнула. Тактику сменил, строит из себя заботливого. — Пейте, иначе взорветесь. Пейте-пейте!

Взяла чашку (лишь бы отвязался) и осушила тремя быстрыми глотками, продолжая гипнотизировать Воропаева. Надеюсь, что отразившиеся во взгляде чувства отобьют его желание издеваться.

— Вера Сергеевна, я прошу прощения за грубые слова. О, бриллиант души моей! Признаю, что был сотню раз неправ...

Хрупс! Чашка выскользнула из ставших вдруг ватными пальцев и, конечно же, раскололась, но Артемий Петрович будто бы не заметил этого, продолжая нести чушь:

— ...и готов своею презренною кровью смыть это оскорбление. Что мне сделать, о прекраснейшая из прекраснейших? Хотите, на колени встану? Или пробегу вокруг гинекологии, выкрикивая ваше имя?..

Не знаю, как так получилось. Правда, не знаю и знать не хочу. Видимо, клоунада в исполнении Воропаева стала контрольным выстрелом по моему терпению, потому что я размахнулась и, как в дешевых мелодрамах, влепила ему пощечину. Вот только героини мелодрам обычно замирают с гордым видом, любуясь делом рук своих, или дышат, аки загнанные лошади, я же взвыла и схватилась за ладонь. Больно-то как!

— Отличный удар, — похвалил Артемий Петрович, потирая щеку. Заморгал: ему и впрямь было больно. — Жаль, что вся сила в замах ушла.

Ярость как ветром сдуло. Боже, что я наделала?! Это уже не оскорбление, это... это... избиение! Сопротивление начальнику, в армии за это в тюрьму сажают... Что я несу, какая армия?! Я только что ударила Воропаева. Воропаева! Взяла и вот так запросто дала по мордасам! Уж пощечины-то он точно не простит. Зачем только рот открыла? Из этого самого рта вырвался всхлип.

— Артемий Петрович, я не хотела... я не хотела, простите! Пожалуйста, не увольняйте меня, — сдавленный шепот откуда-то из кишок. Не до конца понимая, что творю, бухнулась на колени, чудом не зацепив остатки чашки. Слез почему-то не было. — Пожалуйста...

— Вставайте. Немедленно. Я сказал, поднимайтесь! — он ловким движением сгреб осколки и отправил их в мусорное ведро. Две практически равные половинки, чашка треснула посередине. Заговорил быстро: — Идите работать и постарайтесь забыть то, что мы тут друг другу наплели. Постараетесь?

Я подавилась сухим всхлипом. Господи, пошли мудрости, терпения, понимания и крепкого здоровья той самоотверженной женщине, которая связала свою судьбу с Воропаевым, потому что эти нехитрые блага нужны ей, как никому!

— Я вас не увольняю, — очень тихо сказал Артемий Петрович, помогая подняться. Пострадавшая щека его алела, как советский флаг, а невозмутимое прежде лицо было... странным, — только никогда — слышите? — никогда больше не становитесь на колени.