Книга 3_Клятва графа Калиостро

— Есть вещи поважнее карьеры, — ответил муж моими вчерашними словами. — Я не хочу потерять вас из-за этого. Оказывается, перестраховаться нельзя, можно только недостраховаться. Слава Богу, ты заговорила, — добавил он, — хоть одна хорошая новость.

Убедившись, что Пашка крепко спит, сели завтракать, едва живые от усталости. Мой юный резерв был пуст, "под ложечкой" неприятно тянуло. Тривиальная манная каша на воде показалась такой вкусной, что я умяла три глубокие тарелки и закусила бутербродом с сыром. Обычно сдержанный в еде Артемий не отставал, и вместе мы уничтожили больше провизии, чем съедали за день, а то и за два.

Арчибальд к завтраку не вышел, остался с ребенком. Всю ночь провел рядом, не отодвигаясь. Если Пашка начинал стонать или всхлипывать, Арчи будил меня; я брала мальчика на руки, успокаивала, качала на коленях. Через каждые полтора часа дежурство принимал Воропаев. Так и спали вчетвером, просыпаясь поочередно.

В итоге я за малым не упала лицом в тарелку. Получилась бы неплохая маска из манки, новый рецепт.

— Пойду, наверное.

— А? А! — я уже представила, как ныряю в эту кашу и плескаюсь в ней, словно в бассейне. — Я провожу...

— Не надо. Иди ложись, отдохни. Гаджет разбудит.

Не дождавшись осмысленной реакции, он оторвал меня от стула и отнес на диван. Сам ведь вот-вот свалится, а еще собирается куда-то.

— Давай уволимся, — пробормотала я, обнимая подушку. Вторую сунула под живот, — хоть выспимся по-человечески...

Проснулась часа через два, по ночному распорядку: организм настроился принимать дежурство. Набросив халат поверх пижамы, я заглянула в спальню. Арчи по-прежнему спал, молотя по постели толстым хвостом, а Пашка укрылся по самый нос и разглядывал картину на стене. Я постаралась войти бесшумно, но он всё равно услышал. Дернулся, подобрался, нечаянно толкнув собаку. Арчи за ночь привык и только взбрехнул.

— Привет, — поздоровалась я, — можно к тебе?

Мальчик дернул подбородком, вглядываясь в мое лицо. Узнает, не узнает?

— А ты кто? — подозрительно спросил он, отодвигаясь на всякий пожарный. Как гусеничка в покрывало завернулся, руки-ноги спрятал. Смотрит исподлобья.

— Меня Верой зовут, я еще к вам зимой приходила, не помнишь?

Пашка наморщил лоб, подумал и замотал головой.

— Не помню. А что ты тут делаешь?

Хороший вопрос. Самый честный ответ — "живу". Пока я решала, стоит ли отвечать честно, мальчик спросил:

— А папа где?

— Он на работе, Паш, но мы можем ему позвонить, если хочешь.

— Хочу!

Артемий был на совещании, но с сыном всё равно поговорил. Не знаю, о чем они беседовали: я ушла на кухню, разогревать остатки каши. Осталось, мягко говоря, маловато, пришлось спешно соображать завтрак на четверых. Домовые ведь тоже не воздухом питаются.

Мальчик вернул мне телефон и осмотрел кухню. Выглядел он значительно бодрее.

— Мы у тебя дома, да?

— Да, я здесь живу.

— А папа где живет? — допытывался Пашка. На кашу он даже не взглянул.

— Давай сначала позавтракаем, ладно? — жизнерадостно предложила я.

— И здрасти! — прогундосил Никанорыч, эффектно появляясь в кухне. Спутанная борода волочилась по полу. — Доброго всем утречка! Рассольчику не плеснешь, хозяюшка? Мой, кажись, весь вышел.

Пашка с удивлением смотрел на домового, перевел взгляд на меня. На Никанорыча, снова на меня. Постепенно, как на фотопленке, проступало понимание. И обида.

— Папа тоже здесь живет, — убито сказал мальчик, — а ты — та самая тетя, к которой папа ушел.

Он отодвинул тарелку и выскочил из-за стола. Хлопнула дверь в спальню.

— Чёт я не понял, какая тетя? — поскреб в затылке домовой.

— Никанорыч! Не мог попозже заявиться, а? Или хотя бы промолчать? — понятно, что уже поздно пить боржоми, но я не сдержалась. — Нет у меня рассола! Одеколон возьми, если невмоготу.

Пашка спрятался за шторой, обняв за шею Арчибальда. Щенок ласкался, лизал в лицо; мальчик отталкивал наглую морду. Морда напирала, похрюкивала, но если Арчи играл, то Павлик злился.

— Уйди, — вполголоса сказал он мне, — уйди. Ты плохая, ты папу забрала, из-за тебя мама плачет. Я к ней хочу. Когда папа вернется?

— Вечером, — я села на кровать и взяла плюшевого Печорина. Все игрушки в нашем доме почему-то носили не имена, а фамилии.

— Пусть он отвезет меня к маме, когда вернется.

— Хорошо, — кивнула я, — вот папа вернется, его и попросишь. Пойдем кашу есть.

— Не хочу.

— А чего бы тебе хотелось? Я могу приготовить что-нибудь другое.

— Ничего не хочу, — буркнул Пашка, отворачиваясь.

— Совсем-совсем ничего?

— Совсем-совсем ничего. Уйди, я сам буду!

Очень хотелось его приласкать, прижать к себе, пожалеть, но нельзя: вырвется, и прости-прощай. Ему сейчас тяжело — не каждый взрослый справится, а тут "тетя" со своими обжиманиями. Надо с ним поласковей, с юмором.

— А, знаешь, Арчи очень любит кашу, — начала я.

— Его Арчи зовут?

— Да, Арчи, Арчибальд Батькович.

— Ну и имя.

Я улыбнулась. Пашка не смотрел в мою сторону, трепля Батьковича по холке.

— Так вот, Арчи так любит кашу, что просто жить без нее не может. Ему пора завтракать, иначе потом у него заболит живот, и он не сможет с тобой играть.

Павлик выпустил собаку и подтолкнул ко мне.

— Пусть ест, если надо. Я один посижу.

— Просто я думала, что ты поможешь его накормить. Арчи очень вредный и совершенно меня не слушается, — пожаловалась я, — приходится кормить его с ложечки, а это долго. Мы с Арчи собирались в магазин, но теперь, наверное, опоздаем.

— Почему?

— Он боится бросать тебя тут, видишь?

Лабрадор действительно улегся у ног мальчика и опустил морду ему на колени. Вздохнул, прямо как человек. Ну, артист!

— Ладно, — решил мальчик, — я помогу его накормить, но потом ты уйдешь.

Кашу они съели на пару, сырники "на скорую руку" смели — саранче на зависть. Люсьена выхаживала Никанорыча, так что завтракали мы втроем. Пашка скармливал Арчи сырники, демонстративно игнорируя меня. Я же вдохновенно описывала "подвиги" четвероного друга: как он кошек гоняет, как тапочки приносит, как пугает соседку снизу. Подкрадется и ка-а-ак рявкнет — аж душа в пятки. Пашка хмыкал, фыркал, но делал вид, что ему совсем неинтересно. Упрямый, надо же! В кого бы это? Таким макаром я его и накормила.

Идти в магазин он поначалу не хотел. Разумеется, после вчерашнего ни за что бы не оставила ребенка одного, но собаку надо выгулять. Выманивая Павлика из комнаты, я практически отчаялась: Арчи скулит под дверью (живот прихватило — накаркала, тьфу ты ну ты!), мальчик — в спальне. Боится идти, но оставаться дома тоже боится. Хм...

— Значит, сюрприз для твоего папы отменяется, — вздохнула я и сделала пару шагов к двери. Сняла с крючка поводок, защелкнула на ошейнике карабин. Ждем-с.

— Какой сюрприз?

— Я хочу приготовить что-нибудь очень необычное, вот только не знаю, что именно. Не подскажешь? Ведь ты знаешь его гораздо лучше, чем я, — отвлечь, любой ценой отвлечь. Мы ничем не рискуем, верно, Арчи?

— Ну-у... папа всё любит, — протянул Пашка, — борщ там, пироги всякие. Вареники с картошкой и грибами. Картошку жареную еще, плов...

— Картошка — это неинтересно! Как насчет пиццы?

— Да! — обрадовался мальчик. — Пиццу он тоже любит.

— Тогда в путь, у нас мало времени. Пицца — дело долгое. Ты же мне поможешь?

Собрался Пашка в рекордные сроки и без подсказок. Заодно провели ревизию в принесенной намедни дорожной сумке. В духе моего благоверного: "всё самое необходимое". Вот это я понимаю, отец!

С собакой мы погуляли (развлекая нового друга, Арчибальд гонял дворовых кошек с особым рвением) и направили свои стопы к ближайшему супермаркету.

Пашка по праву мужчины катил тележку, я сверялась со списком. Семейная жизнь приучила бережно и скрупулезно относиться к финансам.

— Если что-нибудь захочется, бери, не стесняйся — разрешила я.

Честно говоря, ожидалось, что мне вмиг заполнят тележку и возьмут вторую, но Пашка остановился лишь у полки с шоколадками.

— А две можно? — робко спросил он.

— Можно, даже нужно. Бери. Кстати, ты мармелад любишь?

— Нет, — поморщился Пашка.

— Зря, мармелад — это вещь! Побалую себя, пожалуй.

Дальше мы свернули в овощной. Лук, морковь, картошка, зелень, перец болгарский — взяли. Грибы, конечно, лучше бы на рынке купить, у знакомых, но эти вроде ничего. Мука у меня заканчивается, возьму на всякий случай. Хлеб свежий, молоко, колбаса... Нетушки, колбасу оставим! И так каждый день её жуем. "Соль — это белая смерть, сахар — сладкая смерть, а колбаса — это вкусная смерть! Если и умирать, то вкусно", — любила повторять Элла, сметая с полок всевозможные сервелаты.

— Вер, а йогурт можно?

— Можно, только на дату смотри.

— Как это? — не понял мальчик.

— Ну, гляди, — я профессиональным движением взяла с полки йогурт, — дату в углу видишь? Число, месяц, год. Верхняя строчка — когда сделали, нижняя — какого числа испортится. Чем позже сделали, тем лучше...

— ...а испорченный брать нельзя, — закончил Пашка.

— Правильно мыслишь. Испорченный или тот, который скоро испортится, через неделю там. Лучше потратить время, но найти хороший, чем схватить первый попавшийся и лежать потом с больным животом. Ладно, ты выбирай, а я пока шампунь возьму...

— Как это мило! — раздался удивительно знакомый (и до ужаса противный) голос. Век бы не слышала! — Я щас прямо разрыдаюсь от умиления!

— Добрый день, Вероника Антоновна, — и каким только ветром тебя сюда занесло?

— Ты, Соболева, никак на курсы записалась? Типа для молодых матерей, повышаешь квалификацию? — она помахивала корзинкой. — А пацанов там под расписку выдают, типа пока собственными не обзаведешься?

— Для безработной бездарности у вас удивительно цветущий вид, — ласково ответила я. — Пустые бутылки вымениваете али улицы подметаете? Нет, я, конечно, с уважением отношусь к рабочим профессиям, но...

— Чо, борзая такая? Да тебе, в твоей больнице гребанной, за всю жизнь таких денег не увидеть! — Ника покрутила перед моим носом безвкусным золотым кольцом. — Зацени, какую я рыбку отхватила, и завидуй молча. Кто ж тебя замуж-то возьмет?

— Лечу и падаю, бегу и спотыкаюсь, — я не стала демонстрировать свое кольцо. — К сожалению, я не имею привычки завидовать патологии. Пойдем, Паш, у нас еще дел много...

— Слушай, Соболева, чёт подозрительно знакомый пацан. Где я его раньше видела? Может, это твой внебрачный сынок? Или хахаля твоего...

Постыдилась бы при ребенке! Однако Пашка не сплоховал.

— Уважаемая Вероника Антоновна, ваше право на собственное мнение еще не обязывает нас выслушивать весь этот бред. Унижая достоинство незнакомого человека, вы роняете себя в глазах общества, тратите свое время, силы, нервы. Оно вам надо? Нервные клетки ведь не восстанавливаются, маразм не дремлет, а если промолчите, то вполне сойдете за культурного человека. Может быть. Всех благ вам. Пойдем, Вер, у нас дел много.

Челюсти Вероники и всех близ стоящих гостей супермаркета подметали пол. Впрочем, как и моя. Ну, Пашка! И спокойно так, без запинки! Обалдеть.

Мальчик, кажется, даже немного смутился.

— Пойдем, Вер, — повторил он, потянув меня за руку.

Махнув на прощание Ермаковой, мы пошли на кассу. Я боролась со смехом. Великая наука генетика, сегодня я еще раз убедилась в твоем величии.

— Вера, — шепнул Пашка уже на улице, — я что-то не так сказал?

— Нет, милый, всё так, но, по-моему, ты немного перестарался.

— Да? — огорчился мальчик. — А папа всегда так говорит, если на него в магазинах обзываются. Только он сначала имя-отчество спрашивает...

* * *

Наш сюрприз удался: вернувшись домой позже обычного, Артемий был приятно удивлен.

— Ну вы и массовики-затейники! Когда только успели? — весело спросил он, когда мы все вместе пили чай после ужина.

— Уметь надо. Кстати, вареники Пашка лепил, у него просто талант, — сказала я с набитым ртом. То, что после "Шоу талантов" пришлось отмывать кухню, а заодно и самого кулинара — ерунда. Давно собиралась генералить, а так хоть повод был.

— Правда, что ли?

— Честное пионерское, пап! — воскликнул Пашка. — У Никанорыча спроси.

Домовой храпел в буфете и посему не мог дать показания, но "честному пионерскому" Воропаев поверил безоговорочно.

Заметив, что муж клюет носом, я ненавязчиво препроводила всех в зал. Телевизора за ненадобностью в нашей квартире не было, и по вечерам Никанорыч с Люсьеной резались в "подкидного дурака", Артемий работал за компьютером, четвероногое бедствие терзало в кресле какую-нибудь игрушку, а я сидела рядом с вязанием. Всем хорошо, все довольны, и вроде как семья в сборе.

Сегодня Воропаев растянулся на диване, Павлик забрался к нему под бок, как котенок. Оба зевнули: намаялись за день, неизвестно кто больше. Домовые без особой охоты шлепали картами, один Арчи носился по квартире с обычным задором — энергии на шестерых.

— Я в душ, — не особо надеялась быть услышанной, но отчетность — наше всё.

Получив в ответ тройное "угу", одно "ага" и одиночный "гав", отыскала в спальне чистое полотенце и халат. Обмоюсь, и спать.

Теплая вода ласкала уставшее тело, я прислонилась спиной к прохладному кафелю. Теперь понятно, что значит выражение "спать стоя". Вслепую нашарив мочалку, я намылила её и наспех провела по плечам, животу, груди. Соски отозвались знакомой тянущей болью. Эта чувствительность беспокоила меня на протяжении последних дней: любое, даже мимолетное прикосновение сопровождалось неприятными ощущениями. Иногда ни с того ни с сего начинали болеть руки или живот. Симптомы приближающейся менструации, которая вряд ли начнется в положенный срок: организму еще предстоит восстанавливаться после... неудачной попытки продолжения рода. Гхм... подходящая формулировка, не так царапает внутренности. Да что же я, в самом-то деле?!

Тонкие колючие струйки ударялись о кафель, отскакивали в разные стороны, тяжелые капли срывались с влажных волос, текли по распаренной коже и разбивались о дно. Я грелась, думала о "белом медведе", но уже не в том тоскливом ключе, нет — с грустью, с сожалением. Сердце старательно зализывало раны, как бы говоря: иди вперед, не оборачивайся, не грызи себя и окружающих. Вспомни о тех, кто тебе доверился. Разве они заслужили такого отношения? Да, Вера, воспоминания причиняют боль, но пора взрослеть...

Когда я вернулась в комнату, Пашка спал крепким сном праведника, Никанорыч успел дважды "одурачить" Люсьену, и теперь та, недовольно бурча, волокла в ванную его засаленные носки. Постирает, куда денется? Карточный долг — это святое.

Подмигнув мне, домовой полез на шкаф. Веревочная лестница из цветных карандашей значительно упрощала процесс. Лестницу почти неделю плели мы с Люськой и презентовали на двадцатую годовщину домашнего самогоноварения. Никанорыч, помнится, прослезился.

Артемий не спал, ждал меня. То и дело моргал, прогоняя усталую резь в глазах, но ждал.