Она поставила пустой стакан на колени и отвернулась, чтобы его наполнить. Когда она повернулась снова, он на мгновение увидел ее глаза и заметил крохотные напряженные складочки вокруг глаз и в углах рта. Должно быть, это было ужасно — безоружной столкнуться с тигрицей. Она отвела глаза:
— Что я могу сказать о погоде?
— Ну... "сегодня чересчур жарко... или холодно".
— Я должна говорить это?
— Таков обычай, мадам.
— Хорошо. Сегодня вечером чересчур жарко — или холодно, не так ли, капитан Сэвидж?
— Нет, нет — что-то одно.
— Но это неправда. Сегодня не жарко и не холодно, а как раз самая подходящая погода. Именно поэтому мы всегда устраиваем тигровую охоту в это время года. Ваш ординарец принес мне вашу записку. Я велела девану немедленно прекратить. Я ничего об этом не знала.
— Я так и полагал, мадам. Шумитра, я долго думал о ...
Она рывком подняла руку, повернула голову и резко бросила:
— Шшш! Шунта нахин?
Он прислушался, но все было тихо и никто не пытался войти. Он прошептал:
— Я ничего не слышу.
— Я слышу. Я погляжу.
Она беззвучно подошла к входу и откинула завесу. Поверх ее плеча он видел только пустые проходы между шатрами; над деревьями среди бело-голубых облаков плыли звезды. Огонек лампы задрожал под порывом прохладного ветерка. Она опустила занавес и, пожимая плечами, вернулась на подушки.
— Все тихо. Я уверена, что слышала шум. Прошу вас, попробуйте еще. Надеюсь, это хороший коньяк? Его привезли из Англии.
Наполняя его бокал, она пролила несколько капель на столик.
— Он из лондонского магазина. Раджа всегда покупал у них. Ему рассказал о них комиссар, который служил в Бховани до мистера Делламэна. Его звали мистер Коулсон. Я его однажды видела. Он был маленького роста, со светлыми волосами, и я считаю, что он был дурно воспитан, но радже он нравился. Так вы уверены, что коньяк хороший? Легко сделать ошибку, когда в чем-то плохо разбираешься. Наши вкусы так непохожи. Мисс Лэнгфорд как-то говорила мне о позолоте, коврах и о том, что у нас слишком много росписей... что-то о вкусе. Но я ее не поняла. Вы говорили, что она из знатной семьи, и в родстве с леди, которая хромает. Но она не умна и не красива. Эти бокалы мы выписали прямо из Венеции. До мистера Коулсона комиссаром был...
— Шумитра, я ...
Поток ее слов иссяк. Ее неестественное оживление угасло. С ее лица исчезло всякое выражение, и только огромные глаза горели голодным огнем. Одним движением она соскользнула с подушек и опустилась перед ним на колени. Пробор на ее низко опущенной голове был отмечен красной линией, от нее пахло сандалом и жасминовой водой. Она сложила ладони перед лицом и подняла их ко лбу, а потом опустила, совершая обряд, именуемый намасте. Подавшись вперед, она по очереди коснулась его правого колена и ступни своей правой рукой, поддерживая ее локоть левой. Так было принято демонстрировать покорность, и глаза Родни затуманились. Солнечные грезы зашли слишком далеко; происшествие на охоте лишило ее душевного равновесия.
Она подняла голову.
— Мой повелитель, я больше не могу притворяться. Я не англичанка. Я даже не могу поблагодарить тебя за то, что ты спас мне жизнь. Ты мой владыка, и можешь казнить меня или даровать мне жизнь — как пожелаешь. Только подари мне милостивый взгляд.
Его ушибы ныли. Он медленно отставил стакан, отложил сигару и взял ее за подбородок.
— Шумитра, не говори так. Я не могу...
— Нет! Нет!
Она рванулась к нему. Он откинул голову, но у нее были полные, нежные и влажные губы, и судорога свела мускулы у него в паху. Он изо всех сил сжал ее в объятиях. Она выгнула спину и, задыхаясь, попыталась освободиться. Она сдалась, в одно мгновение превратившись из княгини в простую женщину. Сдалась? А может быть, наоборот, одержала победу? Стоило ему немного ослабить хватку, как она вздохнула с явной радостью и облегчением, и ее напряженно изогнувшееся тело с усилием отпрянуло от него. Любила она его или нет, сейчас она использовала свое тело для чего-то иного, чем телесное удовлетворение. Джоанна, к его ярости, постоянно проделывала такое, правда, последний раз это было полгода назад. Что, к дьяволу, ей на этот раз от него понадобилось?
Он внезапно обрушился на нее всем телом. Шумитра ахнула и открыла глаза. Он был вне себя от бешенства. Когда она растает от вожделения, он отпустит ее, поклонится и холодно спросит: "Что еще вам от меня угодно, мадам?" Он никому не позволит себя использовать. К черту Джоанну, к черту, к черту, к черту!
Она молча извивалась, пытаясь освободиться, но он не отпускал ее. Отчаянным усилием она отодвинулась на дюйм и попыталась заговорить. Она хватала губами воздух, и ее огромные глаза пылали черным огнем. Прежде, чем она произнесла хоть слово, он снова стиснул ее в объятиях, зажал ей рот языком и повалил на подушки.
Она обмякла, и даже в своей ярости он понял, что эта податливость — не очередная уловка. Это было совсем другая, беспомощная податливость, дрожь и стоны. В ней слились все женщины Востока и Запада, и все, чем должна быть женщина. Сандал, жасмин, острый запах мускуса и огонь коньяка. Он не торопясь отодвинулся и заглянул в ее глаза. Это Шумитра и она любит его. Перед ним ключ к сокровищам, сокровищам столь несметным и бесценным, что он должен быть нежным. Он просунул руку под сари, обхватил ее грудь, и коснулся пальцем дрожащего твердого соска. Он поцеловал ее веки и почувствовал, что она стягивает с себя юбку. У нее были теплые нагие бедра и она обнимала его. Она приподняла голову и прошептала:
— Мой повелитель, я люблю тебя. Я поступаю дурно — ты не понимаешь, насколько, но продолжай, продолжай. Я люблю тебя.
Ее любящий голос ласкал его. Он прильнул щекой к ее щеке, и замер от наплыва нежности. Он не причинит боли милой Шумитре, которая любит его, милой ласковой тигрице, которая спрятала свои когти. Она даровала ему безграничную власть, и он должен быть нежным, он должен быть с ней нежным.
Когда он проснулся, было около трех. Она ходила по шатру так, как будто к ее ногам прикрепили приятный груз, и улыбалась про себя. Он придержал ее, когда она проходила мимо. Она опустилась рядом с ним, и погладила его волосы. Оба несколько минут молчали, наконец он сказал:
— Шумитра, мне следовало бы извиниться — но я не могу.
Она поцеловала его в ухо.
— Дурачок! Я княгиня, а ты — мой князь. Перед кем мы должны извиняться?
Он взял ее за запястье и поглядел снизу на ее лицо — такое счастливое, такое удовлетворенное и успокоенное. Он внезапно спросил:
— Когда... когда я пришел, тебя что-то беспокоило. Что это было?
— Я боялась, что ты не вернешься, чтобы принять все дары, которые я хочу тебе вручить. Я знаю, что была дурой, но все последние недели это было просто невыносимо — так тебя любить и так холодно с тобой обращаться. Но теперь я довольна — теперь, когда я знаю, что ты меня любишь и вернешься ко мне.
Он уставился на отливающее блеском черное сукно у себя на коленях, не в силах произнести ни слова. Еще когда она в первый раз опустилась на колени, он понял, что она его любит, чего бы еще она от него не добивалась. Он знал и то, что восхищается ею, что она ему нравится, и что он ее хочет — но он ее не любил. Он не был уверен, что точно знает, что такое любовь — но это наверняка не было любовью. Внезапно он осознал, что они слетели с двух далеких планет, чтобы на мгновение слиться на алых подушках. Она была восточной владычицей. Она любила его и думала, что он отвечает ей тем же. И это все — ей этого было достаточно. Жена, ребенок, профессия — все должно было склониться перед ней, занять отведенные им места и чтить ее. Он был англичанином, женатым капитаном Бенгальской туземной пехоты. Неужели она не понимает, что это чудо не может повториться, и должно навеки остаться тайной? Что теперь они должны расцепить соприкоснувшиеся крылья? Он был напуган — как он, который так восхищался ею, и думал, что знает Индию, мог оказаться таким слепцом? Она жила совсем в других покоях.
Чувствуя себя глубоко несчастным, он сказал:
— Я не знаю, люблю ли я тебя, Шумитра. Но я не могу вернуться.
Эти слова прозвучали безжизненно и бесповоротно. Ее пальцы сжались и он видел, каких усилий ей стоило сохранить власть над собой. Она рухнула на подушки и замерла, только слезы медленно текли по ее щекам. Битва продолжалась. Родни печально смотрел на нее и восхищался. Ему был знаком этот ад — когда-то у Джоанна тоже была власть погружать его туда.
Вдруг Шумитра подняла голову, схватила его за руку и почти в истерике закричала:
— Родни, мой повелитель — ты должен, должен вернуться, должен! Ты должен быть здесь — ты сам, твоя жена и ребенок, все, кого ты любишь. О, как жестоки боги! Все зашло слишком далеко. Я не смогу ничего остановить!
Она раскачивалась взад-вперед как от боли.
— Мой повелитель, ты должен покинуть Бховани и поселиться у меня в крепости, прежде чем... Сейчас! Я дам тебе столько денег, сколько ты захочешь, столько, сколько даже твоя жена не сможет потратить — десятки тысяч акров земли. Ты будешь видеться со мной только на людях. Я соглашаюсь даже на это, а ведь я княгиня. Ты не веришь мне? Тогда смотри!
Она подбежала к стоявшему у стены окованному железом сундуку, лихорадочно порылась в нем, и извлекла шелковый мешочек цвета слоновой кости. Задыхаясь, она бросилась назад, и вывалила ему в ладони груду бриллиантов и жемчуга. Он не мог удержать все, и камни покатились по ковру сверкающими потоками огня. Родни почувствовал, что у него тоже начинается паника — он знал, что речь идет о чем-то кошмарном, потому что она была совершенно бесстрашна. Еще немного и он тоже станет задыхаться от ужаса, сам не понимая почему. Он стиснул зубы и сжал в ладонях драгоценные камни: все это было ненастоящим, неанглийским. Так себя никто не ведет, ни один мужчина не может столько значить для женщины — он имел в виду не драгоценности, а дикую панику.
— Возьми, что хочешь, проси, чего хочешь, но обещай!
Она опустилась на пол, уронила голову ему на колени и зарыдала.
Он пригладил ее спутанные волосы и хрипло сказал:
— Шумитра, я вел себя, как свинья. Это все, что я могу сказать. Я не понимал, насколько... не знал, что... Иисусе, какая я свинья! Мы не должны больше видеться.
Она подняла глаза, и он увидел, что обрек ее на жизнь в вечном кошмаре. Ему никогда не понять, почему, но это так и есть. Она поднялась на ноги и стала, слегка пошатываясь. Он ожидал, что сейчас над ним разразится гроза ее гнева. Он даже хотел этого — хотел, чтобы вернулась настоящая, гордая Шумитра, которую он знал. Возможно, тогда ему удалось бы убедить себя, что он не причинил ей такой уж сильной боли. Он подумал — есть ли у нее при себе кинжал?
Она заговорила спокойным мягким голосом:
— Что ж, мой повелитель. Вот мне наказание за то, что я пыталась тебя использовать. Боги скручивают прямую дорогу под нашими ногами и усыпают ее гвоздями. Теперь я вижу, что моя любовь значит для тебя также мало, как тело той плясуньи. Ей повезло — если бы ей удалось то, что я ей велела, сейчас она была бы без грудей или без носа.
— Что... ты смотрела?
— Конечно. Я смотрю, как случают с кобылами моих жеребцов; я смотрю, как люди умирают на эшафоте. Это было в пятницу — всего неделю назад. Даже тогда, да помилуют меня боги, я не хотела признавать, что люблю тебя — люблю англичанина! Я хотела восхищаться тобой — ты хороший офицер, который мне нужен для моей армии. Что угодно — только не любовь. Я молилась, чтобы эта девка помогла мне — я ревнива. Но она не смогла. И всю эту неделю, разговаривая с раджами...
Она внезапно осеклась и вздрогнула.
— Ты никогда не узнаешь, через что мне пришлось пройти.
Она понизила голос.
— Но теперь все кончено. Забудь, что я люблю тебя, но возьми это на память о сегодняшнем дне — на память о тигрице и Шумитре.
Она сняла с пальца кольцо с рубином, которое он впервые заметил, когда они встретились с ней на крыше крепости. Она надела ему кольцо на мизинец левой руки, и приложила руку к своей влажной от слез щеке.
— Никогда не снимай его. И как-нибудь вечером, когда у тебя будет время, вспомни, что я обещала тебе намного больше. Я знаю, что это бесполезно — но помни, что ты в любое время можешь занять свой пост. Подожди. Попрощайся с моим сыном. Это все для него.
Она выскользнула наружу и вернулась, держа на руках маленького раджу. Мальчик спал; Родни ласково взъерошил прямые черные волосы и нагнулся, чтобы поцеловать щечку. Она была такой же, как у Робина — нежной как лепесток. Ребенок был почти того же возраста, но не такой пухленький.
Он видел, как сверкают ее глаза и подумал, как она прекрасна в своей материнской любви, но она сказала:
— Когда он станет владыкой, я расскажу ему, какого человека я убила — ради него.
Эти слова потрясли и задели его. Ей не следовало говорить ему в лицо о своих убийствах. Но она снова заплакала, широко раскрыв глаза и обмякнув, как человек, отказавшийся от всякой борьбы. Внезапно он понял, что у него не осталось ни чувств, ни сил. Он, спотыкаясь, побрел по ковру. Бриллианты и жемчуг хрустели под башмаками. Он направился к своей палатке.
Гл. 8.
На обратном пути он позволил сипаям расстегнуть воротники мундиров. Шагая во главе колонны, он время от времени недовольно дергал плечом. Первые кишанпурские недели излучали сияние погружения в прошлое, хотя он сам жил в настоящем. У Кишанского водопада все было по-другому — вырвавшаяся наружу страсть, бесконечно живые, бесконечно сладостные и бесконечно горькие переживания затмили прежнюю легкую печаль. За груз отвращения к себе, сейчас давивший его плечи, ему некого было винить, кроме самого себя. Самое разумное, что он мог сделать — это, если получится, забыть обо всем, что связано с Кишанпуром. Но он не мог управлять своими воспоминаниями, и, пока он шел, в памяти вставало одно событие за другим. Перед ним расстилалась бурая дорога.
Он еще не успел толком утомиться, как был уже час дня и они достигли промежуточной стоянки в Адхираште: двадцать пять миль пройдено, осталось двадцать три. Прежде, чем распустить роту на привал, он окинул сипаев взглядом, чтобы оценить, в какой они форме. Они разгорячились и вспотели, но держались с небрежной гибкостью совсем не уставших людей: им не терпелось поскорее вернуться в свои казармы. Он распорядился, чтобы они были готовы выступить в девять вечера — рота должна была идти всю ночь. Сипаи разошлись и стали устраиваться в тени деревьев, посмеиваясь, перекидываясь фразами и лениво помахивая винтовками. Джунгли пунктиром испещряли алые цветы "пламени джунглей", небо было безоблачно голубым. Он отдал Рамбиру ремень и саблю, стащил башмаки, и, вытянувшись у подножия большого дерева саль, заставил себя заснуть.
В девять они снова были в пути, направляясь на запад. Тяжелый, уверенный звук марширующих ног отдавался в нем чувством удовлетворения: они знали свое дело, и он тоже, и хотя бы в этом смысле он выполнил свою работу. Стук башмаков и скрип амуниции убаюкивали его. Он шел впереди, и свежий ветер сдувал пот с его лица. Позади сипаи повязали лица платками; в бледном свете звезд их бутылочно-зеленые мундиры от пыли стали кирпично-рыжими. Высоко в небе плыл молодой, в первой четверти, месяц. Как всякий профессиональный пехотинец, он двигался в полузабытьи, мысленно за много миль от задачи ставить одну ногу впереди другой. Он смотрел на вращающиеся звезды, вдыхал ароматы ночи, думал о Робине, Шумитре, деньгах, пытался угадать, о чем думают сипаи; в то же время он все время помнил, который сейчас час, и фиксировал каждое нарушение ритма и каждое замедление шага.
