Черный завет

Доната не стала дожидаться окончания пылкой речи. Четыре пары глаз, не считая глаз Марицы, уставились на нее. Она неторопливо отставила миску и спокойно поднялась со своего места. Вскочила и Марица. Не успел никто и глазом моргнуть, как они застыли друг напротив друга. Но затишье длилось одно мгновенье. Необходимое для того, чтобы коротко, без замаха отвесить Марице звонкую пощечину. Та не осталась в долгу. Но ответный жест не получился. Доната перехватила ее руку так же легко, как прежде хваталась за ветку, казавшуюся недоступной. Так, что вырваться было невозможно. Схватила и тут же завернула Марице за спину. Та пыталась извернуться и свободной рукой достать до волос обидчицы, но Доната нажала сильнее и от всей решимости пышнотелой девицы остались ругательства и всхлипы.

Их разняли мужчины. Вернее, Ладимир с Кириком придержали остервенело бьющуюся в их руках Марицу. А Парфен, которому досталась Доната, тут же отпустил ее. Надобности в том не было. Доната скинула его руку со своего плеча и отошла в сторону. Смотреть на то, как стремительно поменялась от злости внешность привлекательной девицы, у нее желания не было.

-Ревность, девка, плохой советчик, — шепнул ей на ухо Парфен.

Доната вскинула на него удивленные глаза — при чем тут ревность?

* * *

Когда Доната проснулась, деревья еще серебрились в свете Селии. Но туман — предвестник близкого рассвета, белой змеей вился в густой траве. Рядом, привалившись к колесу повозки, крепко спал Парфен. Природа, вбиравшая силу перед новым днем, чутко прислушивалась к звуку его храпа. Чуть поодаль глухо сопел Антип, а с другой стороны от повозки крепко спали Ладимир с Марицей. Он лежал на спине, вольготно раскинув руки, а под мышку ему уткнулась Марица, даже во сне сохранявшая обиженный вид. У Ладимира шевелились губы, будто он разговаривал с кем-то во сне. Донате хотелось верить, что не с отцом, наградившего сына такой Истиной. Хотя в свете последних событий — бродить неприкаянно по дорогам все же милосердней, чем зыбкое существование в виде Отверженного.

Предрассветный сон глубок и тяжел. Душа общается с умершими родственниками, жалуясь, или наоборот, хвастаясь тем, что совершила за день. Доната поднялась, не опасаясь никого разбудить. Уйти она решила еще вчера, но в последний момент одумалась. Они могли счесть ее поступок — поступком сгорающей от ревности девицы. До них Донате не было дела, но то, что останется в душе у Ладимира волновало ее.

Взвесив на спине котомку, Доната сдвинула ремешок вправо, чтобы не натер плечо. В последний раз оглянулась на спящих людей и содрогнулась от неприятного чувства, всколыхнувшегося в глубине души. Чужие, равнодушные, наполненные ненавистью и злобой — разве не те же люди гнали ее с матерью как гонят дикого зверя? Какое ей дело, воспринимающую Лес, как свою родню, до чужих страстей и чуждых Истин? Что ее связывает с ними кроме общности формы и связывает ли вообще? Ей не нужны Истины, она способна сдержать клятву, данную матери и без всяких Истин, против которых не попрешь. В их клятвы давно уже никто не верит, поэтому и дается им свыше Истина — хочешь не хочешь, а исполняй.

Так им и надо и ничуть их не жалко. С этой мыслью Доната тенью скользнула в заросли молодых березок.

За поворотом тропинки открылась поляна, на которой паслись стреноженные лошади. Рядом, пристроившись у мшистого пня спал караульный. Остановившись от него в непосредственной близости, Доната усмехнулась: хорош наблюдатель! Рассветный сон тяжел и беспробуден, только будь острожен — как бы не стал он последним.

Буквально на глазах окружающий мир посерел, чувствуя близкое дыхание Гелиона. В белом тумане, скрывавшем траву, паслись лошади. Доната успела удивиться, как они умудряются отыскивать там сочные стебли?

Она почуяла то страшное, от которого нет спасенья, вместе с лошадями. Конское ржание заглушило пронзительный крик, что вырвался из ее горла.

-Мусорщик!!

И в сознании отпечатался мощный прыжок огромного зверя — пса с человеческим лицом, в то время как страх погнал ее обратно к месту стоянки обоза. А в глазах стояло то, с какой легкостью Мусорщик, положив передние лапы на круп хрипящей от ужаса лошади, сломал ей хребет. Лошадь еще пыталась встать на дыбы, но стреноженная, не могла этого сделать. Она не хотела знать, что это вряд ли бы ей помогло, но все равно пыталась и пыталась, в то время как задние ноги уже ей не повиновались.

В лагере царила суета. Кто-то разжигал остывший костер, кто-то дико кричал, доставая меч из ножен, кто-то отдавал распоряжение перевернуть повозки, чтобы из прикрытья попытаться достать Мусорщика стрелами, кто-то бестолково суетился и выл, закрыв голову руками. Доната уяснила одно: никто даже отдаленно себе не представлял, что можно, а главное — нужно делать, чтобы одолеть Мусорщика. Оно и понятно. Не многим удалось остаться в живых после встречи с ним, да и то это — беспомощные калеки, без рук, без ног, часто с помутившимся рассудком — вот, что оставлял сытый Мусорщик.

-Доната! — в пылу беспомощных приготовлений Ладимир забыл, что назвал ее другим именем. — Сюда иди!

Вместе с мужчинами он перевернул повозку и поставил ее рядом с остальными, образовавшим нечто вроде полукруга с казавшимся безопасным пространством внутри. До полного круга не хватало как минимум двух или трех повозок, чтобы защитники собственных жизней могли разместиться там, не толкая друг друга локтями. Мужчины подняли заряженные стрелами луки, некоторые вооружились мечами. Сосредоточенные лица, сжатые в напряжении зубы, лихорадочно блестевшие глаза, и теперь молчаливое, серо-белое лицо Марицы. Лагерь готовился дать отпор Отверженному зверю. Они еще не видели его, не представляли его размеров, они горели решимостью сражаться до конца.

Доната не стала лишать их надежды. Тем более, что жить им всем оставалось недолго.

-В любом случае — не беги, — шепнул ей — ей! — на ухо Ладимир. — Это первый, за кем он бросится.

Ждать пришлось недолго. Зверь не вбежал на поляну — зверь возник в сером тумане. Огромный, ростом с хорошую лошадь, он вперил глаза в тесный ряд повозок. Проклятье извратило человеческие черты. Непропорционально большое лицо таило смертную муку. Но не ту, что бывает у людей, совершивших преступление и сожалеющих о том. Такое выражение бывает у того, кто наметил себе грязную, вызывающую отвращение работу, но без которой не обойтись. Причудливо вырезанные ноздри то раздувались, втягивая воздух, то опадали, шумно выталкивая его. Чудовищных размеров пасть, уже испачканная в лошадиной, а может и человеческой крови, выпустила наружу длинную тягучую слюну.

Тяжелый тошнотворный запах зверя колпаком накрыл поляну. Стоящий рядом с Донатой Кирик тихо ахнул и закрыл рукой рот.

Установилась зыбкая тишина, нарушаемая мучительным ржанием лошади. Некому было ей помочь без страданий отойти в мир иной.

Чья-то рука дрогнула и одинокая стрела, сорвавшись с тетивы разом подарила и отняла надежду. Железный наконечник отскочил от бурой безволосой шкуры зверя. Мускулы, канатами перекатывающиеся под кожей дрогнули и по рядам обороняющихся прокатился гулкий ропот.

На Мусорщика одновременно посыпалось больше десятка стрел, но их постигла та же участь. Толстую кожу не брал железный наконечник. Стрелки продолжали одну за другой посылать стрелы, доказывая себе то, что уже было доказано. Обреченный разум не хотел смиряться с тем, что исход битвы был предрешен, и победитель — вот он, упрямо мотает необъятной шеей, словно решает, с кого начать страшное пиршество.

И тут случилась неожиданность. Доната не знала, откуда взялся этот всадник. Пришпорив лошадь, лишенную пут, один из охранников обоза с ходу взял препятствие — повозку, заставив людей, стоящих в полный рост, пригнуться.

Что за сила им двигала: призрение к опасности или радость от возможной победы — неизвестно. На глазах у притихших людей, он пустил коня галопом. Мусорщик застыл, ожидая столкновения. Из приоткрытой пасти капала слюна. Не доезжая до зверя, всадник неожиданно развернул коня, встречая врага справа, как удобно для замаха меча. Но конь не разделял его решимости. Бедное животное взвилось на дыбы. Передние копыта со свистом рассекали воздух. Всадник держался в седле, сжимая ногами круп коня, но о победном взмахе меча не могло быть и речи. Зверь кротко рыкнул и тяжело сел на задние лапы. Некоторое время конь отступал, неся на себе всадника. Тот еще пытался дотянуться до Мусорщика мечом. Мгновенье, и конь опустился на землю, и тогда зверь медленно, будто наслаждаясь содеянным, навалился на коня всей тяжестью. Хруст костей, царапая слух как железо стекло, заполнил поляну. Предсмертные крики человека и коня слились в один. Мусорщик перевернулся на спину, не сходя со страшного пьедестала, как собака, кувыркающаяся в траве. В воздухе мелькнули лапы с мощными черными когтями.

Первым не выдержал Кирик.

-Я не хочу! Не хочу! Не хочу умирать! — оглушительный визг мечом вспорол кратковременное затишье.

Дальше все происходило так быстро, что взгляд Донаты едва успевал из череды событий выхватывать какой-то один.

Якоп пытался удержать Кирика от панического бегства. Он схватил парня за грудки, но Кирик оказался проворней. Он с размаху ударил хозяина обоза в лицо. И свободный, никем более не удерживаемый, со всех ног кинулся к ближайшему дереву. Но его прыти хватило на то, чтобы уцепиться за нижнюю ветку. Все смотрели в его сторону, и поэтому никто поначалу не заметил, как в несколько прыжков преодолев расстояние, что отделяло его от оборонительного сооружения, зверь с такой же легкостью перепрыгнул через ближайшую к Донате повозку. Над головами людей мелькнули вздувшиеся от напряжения жилы на буром животе зверя. Надо отдать должное Ладимиру. Он не стоял, разинув рот. Но одноручный меч скользнул по бугристой шкуре, не причинив вреда. Ладимира сбило с ног, он едва удержал в руках бесполезный меч.

Кирик лез на следующую ветку, когда огромные челюсти сомкнулись на его ноге. От боли Кирик закричал — тонко и надрывно. Кирику, казалось, удастся освободиться. Судорожно вцепившись в ветку, он некоторое время висел. Но чуда не произошло — Мусорщик без усилий стащил его вниз. Так и не выпуская из пасти человеческую плоть, он лапой наступил Кирику на спину и рванул ногу на себя.

Кирик закричал так, что у Донаты кровь застыла в жилах.

И в то же время, осознав хрупкость возведенной преграды, люди бросились спасаться кто как мог. Кто бросился к воде, кто в лес, кто к дороге, кто к поляне, где должны были пастись лошади. Смерть настигала в первую очередь самых быстрых. Что за чутье было у Мусорщика, позволяющее безошибочно определять тех, у кого появлялся шанс спастись, Доната не знала.

Якоп проявил прыть не по годам. Он уже входил в воду, справедливо рассудив, что вполне может так статься, что Мусорщик как все звери не любит воды. Но был настигнут в два прыжка. Удар могучей лапы отбросил его далеко от спасительной воды. Оглушенный Якоп тряс головой и пытался подняться на ноги, когда пасть зверя сомкнулась на его шее. Раздался хруст. Доната видела, как темная кровь залила бурую шкуру. Обезглавленное тело еще продолжало стоять на четвереньках. Оно упало позже, когда зверь атаковал следующую жертву.

"Пусти меня".

Тихий голос ветерком пронесся в голове, но остался на задворках сознания. Доната отмахнулась от него, как от назойливой мухи, приписав дыханию близкой смерти. Она не делала попыток бежать. Ей достаточно было других примеров.

Окружающее пространство, пропитанное людской кровью, смешанной с мольбами, руганью, предсмертными стонами, отчаянными воплями, треском ломающихся костей, крошилось, как высохшая лепешка.

Зацепившееся за ось повозки тело, Мусорщик долго тащил вместе с повозкой. Сломанные руки болтались, тщетно пытаясь уцепиться за сухую вытоптанную траву.

Парфен, воспользовавшийся тем, что зверь занят, взмахнул мечом, и, вложив в удар всю силу, со страшным криком попытался пронзить толстую шкуру. И в первый момент Донате показалось, что у него получилось. Парфен не сдержал победного возгласа. Меч, задержавшись в вертикальном положении упал на землю. Разъяренный уколом зверь, оставив в покое мертвую добычу, повернулся к храбрецу. Его смерть была мучительной. Черные когти молниеносно полоснули по тонкой человеческой коже. Края ран разошлись и долгое мгновенье крови не было видно. Потом медленными толчками хлынула кровь, освобождая тело от жизненного тока.

"Пусти меня!"

Доната видела, как умерла Марица. Доната простила ее задолго до того, как она побежала.

-Куда, дура, стой! — успел крикнуть Ладимир, но она не послушалась.

Вырвав руку, так, что оставила рукав рубахи болтаться на нитках, она побежала. Она бежала, нелепо задрав юбку и подпрыгивая на ходу. Заворожено следила Доната за тем, как мелькали в воздухе белые икры. Она стремилась к лесу. И почти слилась с туманом, когда чутье заставило ее оглянуться. Мусорщик не гнался — он неторопливо следовал за ней. Долгие ленивые прыжки сменяли один другой. Марица встала как вкопанная. Она уже не пыталась спастись, обречено ждала его, выставив вперед руку с расставленными пальцами.

Послышался всплеск воды, и Мусорщик тотчас устремился туда, бросив очередную растерзанную жертву.

"Пусти меня!"

Вот оказывается, как приходит смерть. Сначала просит ее пустить, а когда ты ей не уступаешь, лишает тебя надежды, чтобы потом, в разорванном от страха сердце спокойно собирать богатый урожай.

Ладимир кусал губы, он тяжело дышал и Донате казалось, что она слышит стук его сердца. По его белому лицу, искаженному дыханием смерти, стекали капли пота, смешанного с чужой кровью. Он сжимал в руке бесполезный меч и шептал слова незнакомой Донате молитвы.

"Пусти меня, сука!"

Неужели смерти нужно разрешение, чтобы завладеть телом, изгнав из него жизнь? Наверное она не может этого сделать сама — там, где бьется сердце еще сильна жизнь.

Неизбежно наступала тишина, прерываемая лишь хриплым дыханием разъяренного зверя, да предсмертными всхлипами.

"Пусти меня, сука! Пусти!!"

Смерть вопила, но Доната мысленно послала ее подальше. Подождет, уже не долго осталось.

Их разделяло от силы несколько его прыжков. Доната видела, как кровавая пена стекает с желтых клыков. В огромных глазах плескалось пагубное пристрастие к человеческой плоти. Он так мучительно долго смотрел на единственных людей — Донату и Ладимира — оставшихся в живых, что внутри у нее взорвалась ярость и окатила жаркой волной.

"Пусти меня, — взвыло в голове, — пусти! Я не хочу подыхать с тобой, сука! Я хочу жить! Пусти меня!!"

От этого воя тело лихорадочно задрожало, в преддверии близкого конца. Доната чувствовала, как от страшного напряжения лопаются кровеносные сосуды на губах и языке. Струйка крови стекла на подбородок и Доната вытерла ее рукой. И той же рукой, испачканной в собственной крови, достала метательный нож из гнезда.

Извращенные ненасытной жестокостью глаза дрогнули и зверь прыгнул. И вместе с его прыжком, предугадывая полет мощного тела, переплетенного вздувшимися жилами, она бросила нож, прямо в ненавистный глаз, вложив в бросок всю силу и всю ярость, на которую оказалась способна. Доната не видела, как летел нож: предрассветная мгла по-прежнему прятала лучи Гелиона. Но куда он попал, она разглядела. Нож острым жалом впился в левый глаз, точно по рукоять погрузившись в ненавистную плоть.