Перемирие

Я пересела на стул перед зеркалом и стала расплетать косу. Темнота постепенно вернулась в свое прежнее состояние. Пушистые пряди щекотали мне пальцы; наконец, облако золотистых кудрей, освобожденных из их персональной тюрьмы, легко мне на плечи. Когда я взялась за гребень, дыхание Ворона изменилось.

— Ты перепутал мою спальню со своей, — сказала я, не оборачиваясь, — или действительно хотел оказаться в моей постели?

— Если я мешаю, я уйду, — ровный, усталый, холодный голос.

Еле различимое отражение моего лица улыбнулось мне в зеркале, иронично и чуть печально. Ах, как смешно.

— Так мне уйти? — спросил дарсай. Но вставать он явно не собирался, даже не пошевелился.

— Просто подвинься, — сказала я, подходя к кровати, — Давай, давай, — продолжала я, садясь рядом и толкая его в мокрый бок.

Он сдвинулся к окну. Я сняла сапоги и забралась с ногами на кровать.

— Ты хоть бы разделся, — сказала я.

Он пробормотал что-то неразборчивее и отвернулся. Казалось, он засыпает. Я положила ему ладонь немного выше лба, мокрые жесткие волосы защекотали мне пальцы. Кожа его, против моих ожиданий, была не горячей, а холодной и мокрой. Я стала распутывать завязки его плаща. Мокрый узел никак не давался мне, и мне было грустно, но постепенно стало смешно.

Грязный плащ Ворона отправился на пол, туда же полетели сапоги и кольчуга. А его мечом я вообще попала по туалетному столику. Надо было слышать этот звон бьющегося стекла, я испугалась, что перебудила всю крепость.

Когда я легла, дарсай уже спал — по-настоящему.

— Спокойной ночи, — усмехнулась я, укрывая его одеялом, но смеялась я над собой.

Я легла рядом. Было темно и тихо. Ворон спал, а я смотрела в темноту над собой. Я не спала, а словно бы дремала с открытыми глазами; во всяком случае, я ни о чем не думала в ту ночь, мои мысли бродили, как стадо в ночном, не спеша и бесцельно, сонно пощипывая травку. Я чувствовала себя как-то странно. Обычно, когда я оказывалась так близко к Воронам, это заканчивалось их смертью, — раз уж я до сих пор жива. Обычно, но не теперь. Наши сердца бились совсем рядом, так близко, как бьются только сердца любовников или смертельных врагов, — и ни одно из них не грозило умолкнуть. В этом было что-то не совсем правильное.

Я очень удивилась, когда воздух надо мной стал светлеть: я не спала всю ночь. Совершенно идиотское состояние. Тьма постепенно превращалась в серый туман, он становился все прозрачнее, наступали предутренние сумерки. Я лежала и бездумно смотрела в потолок. Там ничего не изменилось. Большие толстые птицы продолжали клевать виноград. Узор был все так же затейлив, однообразен и скучен. Я слушала ровное дыхание моего соседа, поражаясь тому, как это могло случиться со мной — как я могла оказаться в одной постели с Вороном? А он спал; я чувствовала, что он спит, что сон его глубок. Я могла бы убить его. Как это было легко! — впервые он был по-настоящему беззащитен предо мной. Как это было странно. И как давно я... нет, я жила среди мужчин, я ела рядом с ними, спала рядом с ними, сражалась рядом с ними, но как давно я.... С тех пор, как он умер, у меня были мужчины, и немало их было — за пять-то лет, и я было с ними не только из физической потребности, я вообще легко сходилась с людьми, но как давно я... Я так давно этого не чувствовала! Когда ты просыпаешься утром, и тихое счастье наполняет тебя оттого, что ты слышишь рядом его дыхание. Боги, как все это глупо!

Как я только могла думать о таких вещах! Ведь не могу же я.... В сущности, конечно, могу, почему бы и нет? Ничего в этом нет такого, я Воронов врагами не считаю и такую любовь не считаю предательством, к тому же за свои двадцать четыре года я уже успела убедиться, что из всех мужчин, живущих на земле, мне стоит иметь дело только с подобными мне, с Охотниками, а Вороны, они во всем подобны нам, или мы -им, это уж с какой стороны посмотреть. Но ведь я же знаю себя, знаю свое привязчивое сердце. Ведь Перемирие однажды закончиться. Нет, я не боюсь встретиться с ним в бою, это-то было бы неплохо. Я просто боюсь, что мне будет не хватать его, как не хватает... Господи, я и сейчас иногда просыпаюсь с чувством, что он рядом со мной, а его нет. Как я могу снова влезать в такую авантюру? Поистине, дай волю чувствам, и ты пропал.

Как все-таки я давно я не вспоминала о ней, о той девочке шестнадцати лет, которую в день ее рождения, в солнечный жаркий июльский день, кейст из числа тех, что отвечают за обучение детей, привел в казармы двенадцатого отряда и поставил перед тцалем. Как давно я не думала об этом. Как давно.... Как, в сущности, давно это было, почти десять лет минуло с тех пор, как бесконечно давно. О, тоска моя. Она не проходит, и ни один из тех, с кем я делила постель, не в силах ее отогнать, никто не заменит того, кто был первой любовью, самой первой. О, тоска моя.... Какой я была тогда еще юной, совсем ребенком, я стояла и смотрела на него снизу вверх — на высокого крупного мужчину с веселым загорелым лицом. А он смотрел на меня, и сомнения в его взгляде было больше, чем радости. Все любят, когда в отряд приходят новые Охотники, но, видно, я показалась ему уж очень маленькой, ведь тогда я была еще меньше, чем теперь, за прошедшие без малого десять лет я подросла еще на целую ладонь. Сила Охотника не зависит от его роста, хэрринг западного участка долго вбивал в меня эту истину; ему надоедало, когда я приходила к нему жаловаться на тех, кто дразнил меня в детских казармах.... Как странно вспоминать время, когда я ничего не чувствовала к своему тцалю, лишь почтение и легкую обиду — нечего так смотреть на меня, сила Охотника не зависит от его роста. Только я и вправду была совсем крохой, мне и коня-то нашли самого маленького, чтобы не приходилось мне каждый раз совершать акробатический трюки, садясь в седло, я и в детских казармах достаточно от этого натерпелась. Как странно вспоминать то время, когда он только завоевывал меня — маленькую девочку, не вполне невинную, правда, но еще недоверчивую. Как медленно и тихо он подбирался к моему сердцу — чтобы остаться там навсегда. Что ж, с тех пор я научилась влюбляться сама, не научилась только забывать.... Но, боги, я не должна, не могу влюбиться снова — ведь я сожгу свое сердце, ведь у меня не схватит сил в этот раз избежать огня. Я не могу, не могу, не могу! Нет-нет! Если я еще в здравом уме, я должна немедленно пресечь это, нельзя позволять сердцу руководить твоей жизнью, моему сердцу нельзя этого позволять. Оно такое беспечное, мое сердце, такое доверчивое, оно ничего не понимает, мое глупое сердце. Оно доведет меня до беды...

Было уже, наверное, около девяти — в это время года здесь светлеет поздно. Дарсай проснулся — может быть, я потревожила его своим частным внутриличностным скандалом. Он вздохнул, зашевелился — я лежала, затаившись от самой себя, — откинул одеяло и сел. Короткие его волосы были растрепаны и едва ли не стояли дыбом, рубаха сзади задралась. Он потер висок и повернулся ко мне.

— Выглядишь ты неважно, — пробормотала я.

Он, и правда, выглядел не очень хорошо, лицо осунулось, под глазами залегали тени. Он слегка усмехнулся в ответ на мои слова, но ничего не сказал. Ох, как мне хорошо было под светом его глаз.

— Откуда у тебя эти шрамы?

Его лицо дрогнуло, губы на миг улыбнулись: глупый вопрос, конечно.

— А ты как думаешь?

— Хороший удар, — сказала я, — Ты, что же, без шлема был?

— В шлеме.

— Прекрасный удар, — сказала я, поднимая брови.

— Да, ничего. Я чуть без глаза не остался.

Он улыбался, говоря это. Он сидел, согнув ноги в коленях, опершись локтем об одно колено и уткнувшись кулаком в щеку. Он улыбался, и взгляд у него был полузадумчивый-полупечальный. Прозрачный алый взгляд.

— Давно это было?

— Лет пять назад.

— Неудачно тебя зашили... — пробормотала я.

— Да ладно, — отозвался он, — Перед кем красоваться-то.

Я дотронулась до его руки; Ворон поймал мою руку и сжал ее. Даже сквозь перчатку я чувствовала теплоту его пальцев. За стеной просыпалась крепость, слышны были голоса и множество шагов, хлопали двери. Я улыбалась. Дарсай сидел, опустив растрепанную голову и исподлобья глядя на меня. Что-то совершенно мальчишеское было в нем — и эта легкая улыбка, и этот мечтательный взгляд.

— Знаешь, как ты выглядишь? — сказала я, — Моложе лет на сто семьдесят.

Несколько секунд он смотрел на меня, а потом вдруг расхохотался, нагибаясь и пряча лицо. Плечи его тряслись.

— Что? Ну, что? — спросила я, садясь, — Эй, хватит смеяться!

— Codere, — простонал он сквозь смех.

— Что-что?

— А я думал, ты знаешь каргский.

— Так далеко мои познания не простираются, — буркнула я, — нечего здесь ругаться...

Я глядела на него и словно не узнавала. Что-то новое появилось в нем в это утро. Я не думала, что увижу когда-нибудь, как он смеется. Я не этого незнакомца ожидала поутру обнаружить в своей постели.

В дверь постучали. От неожиданности я вздрогнула. Это пришли меня будить, и тут я оказалась в немалом затруднении: откликнуться, и в комнату заглянут и увидят. В сущности, что они увидят?

— Да, — крикнула я.

В комнату заглянула русоволосая голова. Голубые глаза девушки округлились, когда она увидела Ворона, рот слегка приоткрылся.

— Да? — сказала я резко.

— Ах, да, — тонким голосом сказала она, мгновенно бледнея, — завтрак будет через полчаса, госпожа. Простите.

Дверь тихо закрылась. И тут уж я не выдержала и расхохоталась, уткнувшись в плечо дарсая.

— О, боги, теперь она разнесет это по всей крепости.

— Да было бы что разносить, — пробормотал дарсай.

Я подняла голову и взглянула в его глаза: они смеялись.

— У них здесь свои представления о приличиях, — сказала я нравоучительно, — И потом, на нас не написано, что мы мирно спали всю ночь.

— Каюсь. Пойдем прогуляемся до завтрака.

— Ты с ума сошел? Холодно же.

— Все равно пойдем. Тебя не нервируют эти каменные дома? Здесь все какое-то мертвое.

— Да, — сказала я, слезая с кровати и пытаясь ногами нащупать свои сапоги, — Черт! Пол ледяной.... Да, мне эти дома тоже не нравятся.... Да где же они?

Я слезла на пол, опустилась на колени и заглянула под кровать. Там их тоже не было.

— Что ты ищешь?

— Сапоги, — пробормотала я, поднимая голову и откидывая волосы, свесившиеся на лицо.

— Поищи заодно и мои.

— Ладно, — сказала я со смехом, оглядываясь вокруг.

В комнате царил жуткий кавардак. Наши вещи валялись по всей комнате, туалетный столик лежал на боку в окружении разбитых флаконов. В сером утреннем свете выглядело все это очень невесело. Н-да, печальная картина. Что подумают горничные, которые будут здесь убираться? Особенно в сочетании со слухами, которые распустит эта копуша, забывшая принести мне воды для умывания? Я ругалась про себя, умываясь выстуженной за ночь водой и переминаясь босыми ногами на холодном полу. Ворон наблюдал с кровати за моими действиями: ему-то умыться и в голову не пришло.

— А ты жалеешь? — сказал он вдруг.

— Что? — я оглянулась, — О чем?

— Ну... — он сделал жест рукой.

Алые глаза смотрели на меня. Я выпрямилась и потянулась за полотенцем. Коротко усмехнулась, потом отвела взгляд.

— Не слишком ли я молода?

— Для меня?.. В смысле, не слишком ли я стар, чтобы думать о таких вещах? Я же не о себе спросил, а о тебе.

— Я не знаю, — сказала я, комкая полотенце в руке, — Какой смысл об этом думать?

— Глядишь, я бы сделал тебе... уступку.

Я посмотрела на него и бросила полотенце на пол.

— Да ну тебя, — сказала я, — Будешь ты одеваться или нет?

Он только рассмеялся. Наконец, я нашла свои сапоги и обулась, заодно нашла и сапоги дарсая и бросила ими в него. Он легко увернулся, ну, да, попади-ка в Ворона, которому через десять лет будет двести. Кое-как я расчесала свои кудри — каждое утро у меня с ними были схватки не на жизнь, а на смерть — и наспех заплела косу. Накинула плащ.

— Ну, что, ты идешь?

— Иду-иду, — пробормотал он, натягивая сапог и берясь за второй.

Впрочем, оделся он быстро. Через минуту он был полностью одет, в кольчуге и в плаще, с капюшоном, накинутым поверх черного шлема. Я шлем надевать не стала и подпинула его под кровать.

В коридорах уже гасили горевшие всю ночь свечи. На лестнице мы встретили мать властителя Квеста. В коричневом бархатном платье, держась за перила сухой лапкой в кружевной перчатке, старуха медленно поднималась нам навстречу, опустив голову. Густые седые волосы были уложены аккуратными волнами. Она остановилась на площадке, пропуская нас, трижды отраженная в зеркалах. Царственный кивок приветствовал меня, на Ворона же она даже не взглянула. Он усмехнулся — еле слышно — и довольно грубым движением притянул меня к себе. Старуха нашла в себе силы и ничего не сказала, но в лице ее выразилась какая-то растерянность. Мы прошли, а она все стояла на площадке и смотрела нам вслед.

— Нечего издеваться над старыми людьми, — сказала я вполголоса, когда мы отошли достаточно далеко.

— Да ладно, она меня младше, наверное, в два раза...

— Сравнил, — пробормотала я, — Да хоть в три. Ей даже по лестнице подняться тяжело, а ты над ней издеваешься.

— А нечего на меня так смотреть.

— А она на тебя никак не смотрела.

— Вот именно.

Я не выдержала и засмеялась. Мы страшно было даже представить, что она, бедняжка, подумала, когда увидела, что нелюдь обнимает наследницу Даррингов и КАК он это делает. "А нечего было на меня так смотреть". О, воронья гордость, никогда не знаешь, на что они обидятся, черт бы их побрал.

День был сырой и пасмурный. Тусклый сероватый свет хлынул на нас, когда я отворила дверь. Падал редкий снег. Ступени крыльца обледенели. Я поскользнулась и упала бы, если бы Ворон не удержал меня. Я засмеялась, и смех мой разлетелся по пустому двору в сером влажном воздухе. По высокому небу летели, наползая друг на друга, клубясь и переливаясь, мокрые серые тучи. Разные оттенки серого наполняли небо, изменчивое как калейдоскоп, видно, там, наверху, ветер был сильный, а здесь не чувствовалось и дуновения.

За ночь намело снега. С утра двор еще никто не чистил, и по ровному снежному покрову тянулись лишь цепочки следов от ворот к караулке и от боковых дверей к хозяйственным постройкам. В здании все уже проснулись, но здесь этого не было заметно, даже возле ворот не было часовых, видно, ушли греться в караулку.

Я утонула по щиколотку в мягком снегу. Ворон, нагнувшись, зачерпнул снега и сминал его в ладони.

— Что ты делаешь?

— Да так... — неопределенно сказал он, катая в руке снежок и еле заметно улыбаясь.

Я поняла, что он делает, но слишком поздно. Просто не ожидала от него такой подлости, хотя чего же еще ждать от Ворона. Но кто же знал, что он так быстро перенимает чужой опыт, мне бы и в голову не пришло кидаться снежками...

— Эй, нет, — сказала я, — Не в меня, слышишь? — он засмеялся, — Нет, не надо! — успела только крикнуть я.

Снежок попал мне в лицо. Он был твердый и мокрый, очень неприятный.