| Предыдущая глава |
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
| Следующая глава |
С задней стенки голубого фургончика приветственно помахивал командиру на весеннем ветерке стандартный фиолетовый квиточек. В это время небес раздался далекий приятный тенор, радостно выводящий что-то вроде "курр-курр! Воларе, о-оо! Кантаре, о-о-о-оо!", и на рукав Эльвину шлепнулось мокрое. В синем небе над ними завис Индюк Кур-Кур, и стало видно, что в каждой лапе он держит за шиворот по мужику, как кукушка щенят... в смысле, кукушат.
— Елки-палки! Так ты с Западного Поста ехал? Какого ж лысого хрена ты мне голову тут морочишь?! — заорал на парня Сухой Ручей. — У меня Индюк летит, а я тут с тобой девок замуж выдаю!..
Пухлый снова разинул рот и полез скрести затылок, обдумывая, что он такого сделал, проехав через Западный Пост, и в каком месте у командира начал летать индюк.
Эльвин побежал со двора, но довольно быстро сообразил, что если он будет так торопиться, то всю дорогу побежит прямо под Кур-Куром, так что он перешел на шаг, стараясь просто не терять сирина из виду, тем более, что крылатый герой и сам не очень спешил — он пел, кувыркался и хохотал, паря то выше, то ниже, то совсем скрываясь в облаках. Над ратушей он снизился и, не выпуская из когтей шкирки своих пленников, присел на гребень крыши, и некоторое время красовался там, выпячивая грудь и заливаясь дурацким смехом. В рыночной суматохе на него никто не обратил внимания, только маленький облезлый дракончик, известный лошадиный барышник, сидевший тут же на коньке, хмуро залез лапой в рот ближнему от него куркурову арестанту, неодобрительно покачал головой, разглядывая зубы, и отвернулся. Кур-Кур, тяжело подпрыгнув, чуть не съехал на хвосте по скату крыши, но сумел-таки подняться в воздух, несмотря на то, что один из его подопечных в отчаянии ухватился за флюгер, и, хохоча, полетел дальше (сам Кур-Кур — мужик не хохотал) вместе с обоими бедолагами и флюгером. На подходе к казарме Эльвин почти нагнал его, но Индюк, сделав над двором несколько кривых кругов и опять чуть не врезавшись в башню, неожиданно улетел в сторону банного квартала, так что Эльвину встретился только Главный Пятой Смены Адам Цукерман, чистокровный гном, который верхом въезжал во двор, сопровождая с тремя своими солдатами телегу, на которой лежало что-то кровавое и страшное. Рядом пешком бежал какой-то гномообразный скандальный тип, крича: "Вы не имеете права, я вожу холсты, у меня лицензия!"
— Так мы тебе еще выдадим лицензию на перевозку покойников, — спокойно отвечал Цукерман. — Я вот чего не понимаю, — обратился он к Эльвину, — как он умудрился кентавра внутрь засунуть?
— Какая разница, — печально пожал плечами Сухой Ручей, отворачиваясь от телеги. — Может, этот кентавр — знахарь, а убийца наврал, что у него в фургоне больная жена, а может, наоборот, — кентавр ногу сломал и не мог идти. Результат-то один...... Он, сволочь, значит, проходил на Посту контроль, а в фургоне у него уже лежало... это. А мои идиоты, следуя инструкции, туда не полезли... если вообще обратили внимание на то, что пломбы содраны.
Тут старшина зачем-то отошел на пару шагов от Эльвина и издали сказал:
— Я знаю, ты сейчас расстроишься еще больше, но отгадай, о ком это говорят: волос — длинный, ум — короткий?
— Старшина, ты что, с ума сошел? — растерялся Эльвин.
— Оно еще летает, песни поет...
— Он еще и плюется, сука, — с бессильной злостью сказал командир.
В ясном небе снова парил Кур-Кур, сияя улыбками на румяной физиономии, держа в лапах живое, волосатое и, кажется, плохо переносящее полеты, потому что сверху капали не только кур-куровы слюни. Флюгер они где-то потеряли. Сирин явно собирался садиться, поэтому двор быстро опустел, перед воротами осталась только телега с грязными холстами и трупом бедняги-кентавра на ней. Допев куплет, сирин нацелился в центр площадки и решительно пошел на снижение. Приземление было ознаменовано не меньшим переполохом, чем отлет: мало того, что сирин разметал по сторонам пяток-другой народу, вывихнув кой-кому плечо или щиколотку, мало того, что он засыпал всех песком и пылью, он еще умудрился сам свалиться на бок и, забыв о своих жертвах, трепыхался и подпрыгивал, пытаясь подняться. На шум из казармы выбегали новые бойцы и включались в хоровод вокруг Индюка, а так как некоторые из них были ненамного его ниже, остальным приходилось уворачиваться еще и от них. Свалка ширилась, все толкались и сбивали друг друга с ног. Бедного сирина, ухитрившегося-таки встать на лапы, уже дважды опрокинули снова. Теперь он валялся вообще на спине, крутясь и притягивая голову к растопыренным лапам, как завзятый брейкер. Двор комендатуры напоминал какую-то червячную кашу, словно солдаты бились с невидимым врагом, могучим и безжалостным. В образовавшейся неразберихе один из прилетевших, неприятный бородатый потомок сразу нескольких рас, отлежался на земле, поднялся и резво направился к выходу, петляя между падающими и встающими стражниками. Похоже было, что каждый прадед наградил его самым отвратительным, что было в его народе: в топорных некрасивых чертах изъеденного лица читалась гномья тупая упертость и подозрительность. На этом грубом лице совсем не к месту были удлиненные эльфийские глаза, светившиеся подлой хитростью. Некий каменный тролль, подаривший ему квадратные широкие плечи, наградил его также звериной свирепостью, которая обнажилась, когда гномоэльфотролль ощерил свой большой бородатый рот, грубо отпихнув упавшего на него и уцепившегося обеими руками за отворот его рубахи парня из Пятой Смены. Ненормальный грязно-сине-зеленый оттенок кожи свидетельствовал, что мужик был сродни даже гоблинам. Судя по оттопыренной толстой губе, можно было предположить, что в его создании принимал участие еще и лось, но это уже маловероятно.
Эльвин, вместе с кабанчиком укрывавшийся от побоища в нише входной калитки, заступил незнакомцу дорогу. Железной рукой он удержал беглеца и насмешливо поинтересовался, куда это он так торопится.
— Пусти, сволочь, — зло бормотал ненормальный грязно-сине-зеленый гномоэльфотроллегоблинолось, безуспешно вырываясь из стальной командировой хватки, — у меня там козы. Вот мерзавцы!
Из дальнейшей его речи выяснилось, что мерзавцами он считает никаких не коз, а весь гарнизон Драконьего Угла, без предупреждения его арестовавший.
— Ах, так ты теперь коз уничтожаешь вместо честных граждан? — съязвил Эльвин. — Или они у тебя заместо дилокаков кровь пьют?
— Да я тебе у них саки попить не дам! Олухи сраные! Козочки мои! Манька! — и бородач сделал отчаянную попытку прорваться к воротам.
Дотошный Адам Цукерман, копошившийся между тем на четвереньках у них под ногами, смог, наконец, принять вертикальное положение, торопливо обтер пот с красного, как помидор лица, и спросил:
— Ты кто таков? Как тебя зовут?
— Душегуб он! — ответил за мужика Сухой Ручей. -У, рожа твоя бандитская!
— А твоя — воровская! — заявил мужик. — Лис шкодливый! У меня Манька не привязана! До деревни полста верст, разбегутся мои кормилицы! А ребятишек кормить ты, что ли, будешь?
— Какие ребятишки? Кто ты есть? — спрашивал Адам кипятившегося незнакомца.
— Это он про дилокакчиков, — брезгливо пояснил командир.
— Твоя баба тебе, может, кикиморов рожает, а может, кого и похуже, а моя...
— Манька, — подсказал кто-то из встающей потихоньку на ноги оравы.
— Манька — это коза, олух, — уже спокойнее сказал мужик, ища шутника суровым глазом, но тут же опять заметался, бормоча: — Козоньки мои, детоньки, где вы, родимые?
— Ну вот, теперь у него уже и козоньки — детоньки, — недовольно проворчал Цукерман, сильно подозревая, что с арестом они лажанулись. — Имя твое?
— Бородатый Свирепка, фамилия — Околупень, спросите, кого хотите в Околупнях, хоть мою жену. Она с вами еще поговорит, — злорадно пообещал Бородатый Свирепка всему честному собранию, считая, видимо, что нет ничего страшнее на свете. — Пустите меня дядечки, мне домой надо, — неожиданно жалобно заскулил он, решив, видимо, перепробовать все способы вырваться на волю.
— Твоя работа? — сурово спросил Сухой Ручей, отступая в сторону и давая Бородатому Свирепке увидеть, что лежало на телеге.
Бородач охнул, выдохнул "Батюшки светы!" и без памяти грохнулся наземь.
— Маньяк какой нежный пошел, — безо всякого сочувствия констатировал Эльвин.
Тут ворота медленно открылись и взорам собрания предстала удивительная компания: пара десятков на редкость толстомордых и пузатых существ неизвестной породы в причудливых одеяниях, от почти что голых до замотанных в несколько слоев в драгоценные шелка и газы цвета моря и утренней зари. Их заплывшие глазки с сонным любопытством смотрели с сытых рожиц на уцелевших после недавнего побоища. Наши вернулись из засады с Южного Городского Поста. Эльвин остолбенел, не веря глазам. Наконец, в ближайшем существе, состоящим из комьев жира, как снежная баба — из снега, и одетым в форменные брюки без пуговиц, но с тесемочками и едва прикрывавший спину дорогой парчовый жилет, командир каким-то двенадцатым чувством узнал любимца девушек и женщин Флинна Белую Горячку. Эльвин провел рукой по лицу, пытаясь отогнать наваждение, и спросил, указав на лежащего без признаков жизни бородача:
— Флинн, вы знаете этого человека?
— Нет, — ответил Белая Горячка высоким, с одышкой, фальцетом. — Это ты его убил?
Тут в толпе произошло какое-то движение, и над двором вознесся румяный лик сирина со свисающими на него русыми длиннющими патлами (у сиринов ведь нет ушей, чтобы за них волосы заправлять). При этом разом исчезли головы нескольких стражников поменьше, стоявших рядом. Посмотревшие в ту сторону временные контролеры вдруг начали лениво подталкивать друг друга и показывать пухлыми пальчиками на второго пленника Кур-Кура, бледного лупоглазого эльфа, который все еще блевал, сидя на земле.
Заметив, что на него все смотрят, эльф утер рукавом рот и нагло ухмыльнулся мерзкой вызывающей ухмылочкой.
— Я у него хотел яичек купить, — рассказывал Бородатый Свирепка. — Порода кур такая особенная — дилокаки. У нас таких ни у кого нету, а он сказал, они несутся по пяти яиц в день, и цыплятки выходят такие забавненькие, ребятишкам развлечение. Он мне сказал, у него радихулит в фургон без конца лазать, так я что — сам не могу, что ли, набрать? У меня с радихулитом все в порядке, хоть я и не знал, что он так по-ученому называется... Ребятки, сыночки, мне бы козочек моих словить, отпустите вы меня, на что я вам нужен, неграмотный?
— Не плачь, дядька, сейчас всех словишь, — хлопнул его по плечу Эльвин. — Только будь готов на той неделе пересказать магистрату, как этот душегуб тебя в фургон заманивал... если он доживет до той недели. Индюк, ну-ка доставь гражданина, откуда взял.
Услышав последние слова командира, все, кто был во дворе, бросились врассыпную, и Бородатый Околупень — впереди всех, но его вытолкнули на середину, и сирин, половив его немного и основательно изваляв в пыли, как котлету — в сухарях, подхватил козопаса и унес в облака.
— А с этим что делать, командир? — крикнул коренастый, абсолютно квадратный, гном, сердито приподняв за шиворот все еще сидящего на земле убийцу. Эльф-душегуб все улыбался, исподлобья тараща белесые глаза на выкате. Это был даже не хищный зверь, это был душевнобольной эльф, видящий вокруг себя вместо людей, гномов, сатиров, троллей и прочего порядочного народа — освежеванные трупы. Эльвин не чувствовал никакого сострадания к психопату из-за его болезни. Достаточно было оглянуться на телегу, чтобы всякое сострадание прошло, как рукой сняли. Командир устало пожал плечами и сказал:
— Даже не знаю, что и придумать... Заприте его пока... вместе с Шишом в камере, у него же, вроде, на двоих комнатенка. Я им сам принесу отвару.
Солдаты, стоявшие вокруг, потеснились, давая дорогу командирам: к Эльвину пробивались главные Первой и Пятой Смен. Первый Ыр, глянув на свежевзрощенные пуза лучших своих футболистов, Матерухи и Белой Горячки, запричитал, как над покойниками:
— Убийцы! Обжоры проклятые! У нас на носу полуфинал Долины! Хоть вообще не играй!
— Нельзя динамить игру, тренер, — сонно заволновались толстяки. — А то нашу команду все будут звать "Динамо", с таким названием никто с нами играть не будет.
— С такими вашими рожами никто с нами играть не будет! Полюбуйтесь на себя! Нам нападающие нужны, а не мячи надувные!
— Командир, а что с фургоном-то? Индюк его ведь там без призора на дороге и бросил. Хорошо, если они его отпереть не успели, — оторвал Эльвина от спортивных новостей Адам Цукерман.
— Там в Околупнях такой народ ушлый — хоть запирай, хоть не запирай, все равно везде залезут и подберут, где что плохо лежит, — сказал Пыр. — Мы там прошлым летом мак косили у одной старой рецидивистки, так соседи мешками его воровали, все плакались, что детям малым. Я говорю: Что ж ты делаешь, у тебя дите что, опием балуется ? А она мне: Ничего, мол, полежит пока, подрастет — все скурит.
Прилетевший через несколько минут Кур-Кур рассказал, что фургон стоит обобранный, лошадей выпрягли, и двух стенок у него уже нету. Околупни поголовно ходят кто — с тряпкой на пальце, кто — без уха, зато в каждом дворе журчит по десятку дилокакчиков на цепи. И хотя свирепкины козы никуда и не думали убегать, Свирепка получил от жены ухватом по лбу за то, что вместо того, чтобы крысок зеленых ловить, он с волосатым приятелем под облаками шлялся и песни пел.
— Индюк, а ты кстати куда улетел-то? Чего тебя на восток вдруг унесло ни с того ни с сего? — потребовал ответа от беспечного летуна его старшина.
— Так Эльвин же сказал проверить все дороги, я в Попрандий и полетел, — радостно объяснил сирин.
— Замечательно, — саркастически тряхнул бородою Цукерман. — Ты, значит, поймал преступника и с ним в правой лапе полетел посмотреть, не уехал ли он по восточной дороге. Хвалю за усердие.
— Не бери в голову. Ты молодец, — успокоил бойца Сухой Ручей. — Только еще лучше было бы сесть в Попрандии, а досюда дойти пешком, учитывая, как ты ловко приземляешься.
Солдаты медленно расходились по своим делам: праздновать поимку лесного маньяка, играть в футбол или разгонять собравшуюся за воротами демонстрацию протеста против произвола властей в отношении бедных возчиков, которых уже начали за шкирку по небу таскать. Из тюрьмы донесся страшный крик. Кричал не Гад Гидрус, и Эльвин с несколькими парнями поспешил на голос. В Шишовой камере на полу лежал бездыханный душегуб с искаженным мукой лицом и без штанов. Шиш щупал ему пульс и смотрел укоризненно, как хирург, который зарезал пациента, потому что тот не вовремя хватанул его за руку.
— Я ему говорил: расслабились, подумали о приятном, а не вертеться, как будто его тут убивают, — капризно объяснил он.
— Страшная, страшная смерть, — вздохнул кто-то позади Эльвина.
20
— Знаешь, что меня больше всего раздражает в этой истории? — спросил Эльвин Дриббла после того, как подробно рассказал ему дневные события, сидя на крылечке. — Я не могу придумать способа, как замять это дело. Состав преступления, видишь ли, напрямую вытекает из специфики контрабанды. Видимо, "Курам и дилокакам" придется, как минимум, исчезнуть из нашего города. А как хорошо бы было делить с ними их радости и беды... в виде доходов от зеленых шкурок.
| Предыдущая глава |
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
| Следующая глава |
