Как и в Польше, делу просвещения в Чехии способствовало книгопечатание, одно из самых старых в Европе. Для чешской культуры XV в. чрезвычайно показательно, что первая чешская печатная книга «Троянская история» (1468 г.) была светской и посвящена античному сюжету.
Наука в Чехии XVI в. испытывает заметный подъем, хотя естественные и точные науки в Праге не достигли такого уровня, как в Кракове. В середине XVI в. европейскую известность получил только Ян Черный своей книгой «Гербарий». Несомненный интерес представляла «Чешская космография» Ф. Гаека, в области истории — «Хроника» В. Гаека, уделившего в ней большое внимание Московской Руси. С идеями Фрыча Моджевского перекликались сочинения Птибора Товачевского и Викторина Керка, ратовавших за разумное преобразование общества и государства в духе позднегуситских традиций. Это направление в общественно-политической мысли Чехии было связано главным образом с бюргерской средой. С ней же тесным образом была связана и чешская литература на родном языке. В Праге существовали литературно-научные общества, крупнейшее из которых в конце XV в. возглавил Даниил Адам из Велеславина. На собраниях общества и в сочинениях его членов тщательно разрабатывались нормы чешского литературного языка. Гуситские традиции и непрекращающаяся борьба за права городов, за родной язык способствовали тому, что чешскоязычные писатели сосредоточили особое внимание не на художественной литературе, а на памфлетах, связанных с текущими запросами жизни.
В латиноязычной литературе Чехии явно преобладает поэзия, преимущественно лирическая. Таково творчество Гинека из Подебрад или Богуслава Гассенштейнского (Б. Лобковица), автора многочисленных элегий. При всех художественных достоинствах этих произведений они меньше связаны с ренессансными идеями и настроениями, нежели чешскоязычная проза.
Определенная печать противоречия лежала на чешской архитектуре и изобразительном искусстве. Первые ренессансные постройки — не ратуши и дома горожан, а увеселительный дворец короля в Праге. Ренее-сансная, привнесенная извне архитектура первоначально как бы противостояла местным старым традициям. В Чехии так и не было построено ни одного чисто ренессансного храма.
Габсбурги подчеркнуто предпочитали местным мастерам зодчих-иноземцев. Большие средства позволяли королям приглашать талантливых иноземных, преимущественно итальянских, архитекторов (Д. Слатио, Б. Вольмут и др.). Одно из лучших их творений — летний дворец в Праге «Летоградек» (1536—1560). Широкие аркады, просторные окна, фонтаны характерны для подобного рода ренессансных построек. Но постепенно вырабатываются и чешские специфические черты: сдвинутые окна, не только внутренние, но и особенно наружные росписи зданий, выполненные в технике сграффито. В наиболее развитом варианте их можно видеть в Литомышле, Мельнике, Инджихуве, Градоце, Бучовицах.
Сходные явления можно наблюдать и в изобразительном искусстве. Чешские живописцы охотно использовали опыт немецких, австрийских и венгерских мастеров, но не чуждались и местных традиций, чаще всего связанных с готикой. Такова живопись Литомержского алтаря (начала XVI в.). Величавая пластичность сочетается в ней с определенной дробностью и изломанностью линий. По-видимому, тому же мастеру принадлежат и фрески капеллы св. Вацлава в пражском соборе св. Вита, наделенные чертами особой эпической монументальности.
Чешская и польская культуры эпохи Ренессанса развивались в тесном взаимодействии. Для исторических хроник той и другой страны характерно чувство общности происхождения, славянского единства, с энтузиазмом разделяемое Бельским, Стрыйковским и Гаеком. Писатель второй половины XVI в. Бартош Папроцкий писал и по-польски, и по-чешски. Тесную связь поддерживали сторонники Реформации в Польше с «чешскими братьями», а первая печатная книга чешских песнопений — канционал Чешского братства — увидела свет в Шамотулах под Познанью (1561 г.). Такие взаимосвязи не могли не обогащать культуру обоих народов.
Глава 9
РУССКАЯ КУЛЬТУРА
Развитие русской культуры XVI — первой половины XVII в. было обусловлено противоречивостью исторического процесса этого периода, который, как отмечал Л. В. Черепнин, шел не по прямой, а по кривой или ломаной линии: XVI век был переломным этапом в истории России, когда решалась ее дальнейшая судьба. Поступательное движение было прервано событиями опричнины, установлением крепостного права, Ливонской войной, потрясениями иностранной интервенции и Смуты. После преодоления их последствий развитие возобновилось, зарождались явления, совокупность которых позволяет говорить о XVII в. как о новом периоде русской истории, что особенно отчетливо выявится во второй его половине, подспудно подготавливая петровские преобразования.
Конец XV — середина XVI в. — время значительного культурного подъема, который проявляется в живой полемике по важнейшим вопросам социального, политического, духовного, культурного развития страны и в возникновении книгопечатания. Несмотря на то что печатная книга занимала еще незначительный удельный вес в общем объеме книжной продукции эпохи, книгопечатание готовило почву для развития просвещения. Богатство памятников материальной и духовной культуры; формирование светского направления, попытки секуляризации общественной мысли, особенно в сфере политических идей; критика экономических порядков монастырей, крепостнических тенденций в самый момент их зарождения — таковы компоненты культурного развития этого периода. Исследователи считают возможным говорить об элементах Возрождения на Руси в конце XV — первой половине XVI в., хотя вопрос остается дискуссионным и не нашел пока достаточно полного освещения. По-видимому, лишь со второй половиной столетия, а не с XVI в. в целом следует связывать усиление консервативных черт в идеологии и культуре, которые были результатом закрепления крепостнического пути развития России. Пространство этой эпохи кажется целиком заполненным фигурой Ивана IV с его драматическими и трагическими конфликтами. Однако культурный процесс не прерывался, он лишь изменил формы, будучи ориентирован не столько на создание новых памятников, хотя и это имело место, сколько на собирание и осмысление предшествующего культурного наследия.
Преодоление удельного сепаратизма, становление независимого, суверенного государства, вовлеченного в орбиту общеевропейской политики, формирование русской народности и русского национального характера сопровождались подъемом национального самосознания, активностью общественной мысли, создавали общественную атмосферу, внешние условия, существенно влиявшие и на духовные, культурные процессы. Развиваясь в целом по своим внутренним законам и импульсам, они в тот период тесно связываются с задачами государственного строительства. Процесс централизации развивался параллельно становлению единой общенациональной культуры, синтезирующей достижения местных школ в летописании, агиографии, книжном искусстве, миниатюре, иконописи, архитектуре. В особенности это характерно для середины века, когда создаются грандиозные обобщающие произведения (Великие Минеи Четьи, Лицевой свод и др.), имевшие целью собрать и сохранить всю предшествующую традицию, подобно тому как князья собирали земли. Свойственная эпохе сознательная ориентация на традицию — не только на древнерусскую, но и на византийскую, славянскую и иные — свидетельствует о высоком развитии чувства исторической памяти, что нашло отражение и в расцвете исторических жанров, и в литературе и фольклоре. Чувство исторической памяти неотделимо от чувства исторической ответственности. Сохранение независимости Российского государства было главным условием и гарантом самой возможности развития культуры.
Культурные процессы в тот период протекали в условиях, когда, несмотря на уничтожение политической зависимости от Орды, вражеские набеги продолжались: в 1521 г. «крымский смерч» едва не опустошил столицу, а в 1571 г. она была сожжена ханом Девлет-Гиреем; в начале XVII в. страна испытала все бедствия иностранной интервенции и Смуты. Тема «сохранения», «спасения» отечества, его «вечности» была в общественной мысли и публицистике одной из основных, находила выражение и в эсхатологических концепциях. Для летописца, описывавшего стояние на Угре 1480 г., гарантией сохранения Отечества была храбрость и мужество его сынов: «О храбрии мужествении сынове рустии! Потщитеся сохранити свое отечество, Русскую землю, от поганых, не пощадите своих глав, да не узрят очи ваши распленения и разграбления домов ваших, и убиения чад ваших, и поругания над женами и дщерьми вашими, якоже пострадаша и инии велицы и славнии земли от турков».
Для дипломата и публициста Ф. И. Карпова в 20—30-е годы XVI в. условия, необходимые для «вечности» дела народного, или царства, или «владычества», уже иные: они обусловлены внутренним строем государства, а именно торжеством Правды. В альтернативе «Правда» или «Терпение» ей отдано безусловное предпочтение. Карпов понимает Правду как закон, правосудие и справедливость, право совета («думы») со стороны «премудрых» (эта тема роднит русскую и западноевропейскую мысль XVI в.), вознаграждение по заслугам даровитых людей. Позже, в середине XVI в., И. С. Пересветов рассуждает о том, какие реформы нужны для укрепления страны, чтобы она избежала участи плененной турками Византии. В отношении к ее наследию существуют разные стороны — продолжение восприятия духовного опыта, влияние которого никогда не прерывалось даже в новое время, и критическое осмысление политического опыта погибшей империи, главное в котором не притязания на «константинопольскую вотчину» и восприятие функций империи, а поиски гарантий от повторения ее участи. Церковно-политическая независимость от Константинополя (осуществление в 1448 г. автокефалии де-факто, завершившееся в 1589 г. учреждением Московского патриархата) сочетается с внимательным отношением к каноническому единству с Константинополем.
Все большее значение придается тому, что Россия осталась единственным сохранившим политическую независимость «православным царством», с которым порабощенные славянские и балканские народы связывали надежды на освобождение. Ученый афонский монах Максим Грек ок. 1521 г. в послании великому князю московскому Василию III писал: «Свободы свет тобою да подастся нам бедным». Осознается потребность осмыслить место и роль молодого Российского государства не только среди современных государств, но и в общеевропейском историческом процессе, как он понимался в том культурно-историческом регионе, к которому принадлежала Россия, т. е. и в светском, и в конфессиональном аспекте, в произведениях летописного и хронографического жанров, в памятниках церковной литературы и т. д. Осознанием исторической ответственности и поисками корней, а не мессианскими устремлениями или имперскими притязаниями порождены и концепция «третьего Рима», связывающая православную церковь России с ранним христианством, и легендарная генеалогия русских князей, возводящая их к императору Августу, и создание Русского хронографа, где русская история описывается как составная часть мировой.
Итак, связь с государственным строительством, прежде всего с задачами централизации, а также своего рода историзм, проявляющийся и как историческая память, и как историческая ответственность, — важные компоненты культурных процессов. Однако традиционализм и историзм, собирание и осмысление предшествующего культурного наследия вовсе не свидетельствуют об ориентации исключительно на прошлое, напротив, полемика практически по всем вопросам современного социального и культурного развития в особенности характерна как раз для XVI в. — он справедливо может быть назван веком полемики, споров и сомнений, «самомышления».
Диалоги эпохи посвящены широкому спектру проблем — от судеб феодальной земельной собственности до принципов иконописания. Обсуждаются проекты социальных реформ, государственного строительства, происхождение и характер великокняжеской и царской власти, ее обязанности по отношению к подданным, ее взаимоотношения с церковью, социальная и этическая роль церкви и монашества, место России в мировой истории и русской церкви в истории христианства. Противоборствуют еретики и ортодоксы; нестяжатели и иосифляне (Нил Сорский, Вас-сиан Патрикеев, Максим Грек — Иосиф Волоцкий, митрополиты Даниил и Макарий); православные и католические богословы (Николай Булев — Максим Грек, Филофей Псковский); светские и церковные публицисты (Федор Карпов и митрополит Даниил, Федор Карпов и Максим Грек). В спор вступают и вымышленные персонажи (любостяжательный — Фило-ктимон и нестяжательный — Актимон), в посланиях и диалогах борются Живот и Смерть, Ум и Душа, Терпение и Правда. В одном из сочинений Максима Грека тверской епископ собеседует с Богом. В состоянии скрытой внутренней полемики находятся и произведения, лишенные черт очевидной публицистичности: монастырский скитский устав Нила Сор-ского и краткая редакция устава Иосифа Волоцкого для общежительного монастыря, даже такие канонические памятники, как Кормчие книги (нестяжательская Кормчая Вассиана Патрикеева и сводная Кормчая митрополита Даниила, обосновывающая право монастырей на владение селами). Идейные конфликты эпохи иногда выходят за рамки полемики и сопровождаются политическими столкновениями.
Зарождение споров о языке, о соотношении «книжных и народных речей» сближает русские и общеевропейские культурные процессы; обсуждается вопрос, какой путь развития культуры предпочесть, следует ли «уподобляти и низводити книжные речи от общих народных речей» или же, наоборот, «от книжных речей и общия народныя речи исправляти» (Зиновий Отенский). Новейшие исследования относят ко второй половине XVI в. истоки процесса сложения норм литературного языка (Л. С. Ковтун).
Вершиной и концом полемики был трагический конфликт между Грозным и Курбским, принявший и литературную, и политическую формы.
В столкновении еретиков и ортодоксов за догматическими разногласиями скрывались социальные противоречия. Новгородско-московскую ересь, особенно в новгородской ее разновидности, многие исследователи характеризуют как антифеодальное движение, носящее реформационный характер. Широки были культурные интересы и образованность еретиков XV в. Их интересовали этико-философские проблемы (свобода воли или «самовластие» души), грамматические, календарно-астрономические, исторические темы.
При дворе боровшегося с ересью новгородского архиепископа Геннадия в 1499 г. был составлен полный древнерусский (славянский) свод библейских книг — важная веха в культурной истории любого народа. В большом литературном кружке тексты сверяли и правили, переводили с греческого и латинского языков.
