| Предыдущая глава |
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
| Следующая глава |
— Да, жалко, — согласилась девушка, но сожаление тотчас сменилось живым интересом ко всему, что ее окружало.
Они вышли на площадь, с краю ее стоял колодец с длинной журавлиной шеей.
— Таки вам мое почтение! — прохожий, на взгляд Бажены совсем уже старик, слегка приподнял над головой странный картуз с широкими полями и перевел слегка навыкате глаза на девушку. — Я таки полагаю, это та самая красавица, за которую толкует весь город?
Парочка остановилась.
— Да, дядя Абрам — кивнул Егор.
— Таки правда, необыкновенная красавица — люди не врут. Молодой человек, понадобятся кольца — приходите. Того оборудования, конечно, у меня нет, но лучших колец, чем старый Абрам, вы не купите ни за какие деньги. Это я вам как специалист говорю!
Старый ювелир, довольно кивнув, направился дальше. Бажена же повернулась к своему кавалеру.
— А про какие кольца старик баял?
Егор залился такой яркой краской, что стало ясно — объяснения не последует.
— Это... — он смущенно потупился. — Это я тебе потом расскажу. Обязательно.
И тут же, сраженный собственной смелостью, покраснел до корней волос и уставился на собственные сапоги, а девушка, словно о чем-то догадавшись, лукаво посмотрела на него.
Неловкое молчание развеял доносящийся откуда-то стройный, но усердный гул детских голосов:
— Аз... буки... веди...
Звуки доносились из большой хоромины с широкими, залитыми солнцем окнами. Бажена замедлила шаг, потом вовсе остановилась. Её тонкие брови, темные, как крылья ласточки, сошлись у переносицы в немом вопросе.
— Что сие?
— Школа, — пожал плечами Егор. — У нас все дети учатся. Читать, писать, счет, основы ремесел, история, другие... ну там хитрости изучают.
Девушка, не говоря ни слова, подошла к ближайшему окну и заглянула внутрь. В просторной светлой горнице за деревянными партами сидели ребятишки. Одни — в привычных ей славянских портах и посконных рубахах, другие — в диковинной, узкой одежде 'старого мира'. Склонившись над белыми листами, немного похожими на пергамент, старательно выводили буквицу за буквицей.
— Там... — голос Бажены дрогнул от странного сдавленного чувства в груди, — не одни ваши чада?..
— Ага, — широко улыбнулся Егор, и в его глазах вспыхнули веселые искорки. — Детворы из окрестных весей — хоть отбавляй. Нам не в убыток. Пусть учатся. Бесплатно. Да еще и кормим тут же, в общей трапезной.
Бажена медленно покачала головой. Лицо ее оставалось непроницаемым, но внутри все перевернулось.
'Нет, не могут посланники тьмы быть столь щедры, — пронеслось в голове. — Знание — свет, а они его дарят, как хлеб. Чужим детям. Просто так'.
В ее землях знание стоило дорого и было уделом избранных. А здесь его раздавали бесплатно. Это чудо было страшнее и прекраснее любой волшебной повозки.
'Злое семя такую щедрость не родит. Здесь иная сила'.
От этого открытия щемило сердце, но в нем уже не было прежнего страха — лишь изумление и робкая, звенящая тишина.
Она заметила, что Егор, рассказывая о городе, все чаще замолкает. Взгляд его становился отсутствующим, пальцы нервно теребили рукав.
— Что-то случилось? — тихо спросила.
Егор вздрогнул, словно очнулся. Окинул взглядом пустой переулок и голос его надорвался:
— Ушаков. В больнице. Только что оттуда. Без сознания.
Он сглотнул, с трудом выговаривая слова.
— Пастухова говорит... старые раны, контузии. Организм не выдержал. Прогноз... плохой.
Егор довольно долго молчал, глядя на девушку каким-то оценивающим взглядом. Потом кивнул.
Они шли к больнице почти молча. Егор шагал стремительно и Бажена едва поспевала. Длинное, приземистое бревенчатое здание встречало знакомым больничным запахом — резкой смесью трав, хлорки и скрытой боли. Бажена, переступая порог, невольно поморщилась.
В просторном, залитом солнцем зале за дощатой перегородкой слышались приглушенные голоса. Егор направился туда, но из-за перегородки показалась женщина и преградила путь. Это была Пастухова, главный врач, женщина лет пятидесяти, суховатая, в вытертом на локтях халате. На усталом лице застыла еле заметная, циничная усмешка — защитная броня человека, видавшего за свою практику всякое.
— Стой! Ты чего притащил посторонних, Петелин? — голос звучал властно и уверенно, — У меня тут человек между жизнью и смертью балансирует, а вы на экскурсию?
— Анастасия Ивановна, это Бажена. Она может помочь... — начал Егор, но врач резко перебила его.
— Знаю, кто. Твоя лесная волшебница. — Помочь? — врач окинула девушку оценивающим, скептическим взглядом. — Заговорами? Припарками? У меня наука, пусть и куцая, а не шаманство.
— Анастасия Ивановна, пожалуйста! — Егор шагнул вперед, и в его голосе зазвучала отчаянная убежденность. — Вы же сами говорите, прогноз плохой. Что мы теряем? Дайте ей попробовать! Я... я ручаюсь за нее. Она помогла нам в походе. Не заговорами. Посмотрите — он прикоснулся рукой к едва заметному шраму на щеке. — Это след от пытки каленым железом, а вы посмотрите — его почти нет!!
Бажена слушала, не опуская глаз. Она понимала не все слова, но смысл был ясен как день: ей здесь не верят и ее не ждут.
Пастухова смерила его долгим, тяжелым взглядом, потом перевела его на Бажену. В глазах врача шла своя борьба между профессиональной гордыней и отчаянным желанием любой ценой вытащить пациента с того света.
— Пять минут. И если хоть одним пальцем тронешь капельницу — вышвырну вон обоих. Понятно?
Капельницы Бажена не тронула. Она даже не сразу поняла, что это: стеклянный сосуд на стойке, от которого тянулась тонкая трубочка к руке человека на койке. Ее внимание было всецело поглощено самим Ушаковым.
Он лежал на спине, и на белой подушке его лицо казалось высеченным из серого, холодного камня. Дышал он тихо, прерывисто, и каждый вдох давался с видимым усилием. Воздух в крошечной палате был густым и тяжким, пропитанным запахом лекарств, пота и угасающей жизни.
Бажена медленно подошла к изголовью. Врач, скрестив руки на груди, встала у порога, ее взгляд буравил спину девушки. Егор замер у двери, затаив дыхание.
Она смотрела на тусклую ауру, едва теплящуюся вокруг его тела, рваную и потемневшую в нескольких местах, будто прожженную раскаленным железом. Это были старые шрамы души, отзвуки контузий, которые теперь, в момент покоя, взбунтовались и грозили потушить искру совсем.
Бажена закрыла глаза, отрешившись от враждебного взгляда врача, от тревожного дыхания Егора, от собственных сомнений. Руки, тонкие и бледные, сами поднялись и повисли в воздухе над телом полковника, ладонями вниз.
Сначала в пальцах ощущался ледяной осколок — застарелая боль где-то глубоко внутри. Потом тяжесть, густая и вязкая, как деготь. Бажена вдохнула глубже, и изнутри пошло ответное тепло, ровное и упрямое. Она не шептала слов, будто просто разминала затекшие, окостеневшие места в его израненном теле.
Прошло несколько минут.
Под ее ладонями тело Ушакова дрогнуло. Он сделал резкий, хриплый вдох, будто пробиваясь к воздуху сквозь толщу воды. Веки задрожали и медленно приподнялись. Взгляд был мутным, невидящим.
— Пастухова?.. — проскрипел он еле слышно.
Врач, стоявшая у порога со скрещенными на груди руками, разом выпрямилась. Сардоническая ухмылка сползла с ее лица, уступив место чистому, почти детскому изумлению. Она молча подошла, нащупала пульс, приложила ладонь ко лбу. Потом обернулась к Бажене.
В ее глазах, поверх привычного скепсиса, вспыхнул острый, жадный профессиональный интерес.
— Что ты сделала? — прошептала она. — Как?
Бажена, все еще опираясь о стену, слабо покачала головой.
— Узел... развязала. Холод прогнала. Больше ничего.
— И все, — повторила Пастухова голосом, полным изумления. Внимательно, пристально посмотрела на девушку, и в уголках ее глаз заплясали знакомые усмешливые лучики, но теперь в них читалось иное — уважение и решимость. — Ну что ж, ты — феномен. Уникум.
Она замолчала, о чем-то напряженно думая. Потом резко, уже командным тоном, обратилась к Егору:
— Выведи ее, пусть отдышится. Напои чаем. Сахаром. Потом... — она перевела взгляд на Бажену, и в нем засветилась новая, твердая решимость. — Потом приходите ко мне. Оба. Надо поговорить. Если ты можешь такое... тебе нельзя сидеть в палатке. Ты нужна здесь. У меня в больнице полно безнадежных, с которыми я ничего поделать не могу. Старики с инсультами, раненые с гангреной, дети с лихорадками... Ты будешь приходить. Помогать. Будешь?
* * *
Зимнее утро. Мороз градусов под пятнадцать, но безветренный, сухой, и потому вполне терпимый. Егор шел с утренних стрельб в родительский дом. Снег звонко скрипел, воздух был прозрачен и колюч. Мастерград просыпался: из труб валил дым, редкие прохожие торопились по своим делам, у ворот школы уже толпилась детвора.
Он шел по улице мимо утепленных садовых домиков, когда увидел деда Прохора, возившегося у поленницы с свежеспиленными, еще пахнущими хвоей дровами. Сухой, жилистый, в старом ватнике и шапке-ушанке, он рубил дрова. С каждым ударом колуна все чаще останавливался, выпрямлялся, прижимая ладонь к пояснице. Лицо красное от натуги, пар изо рта клубился. Рядом суетилась бабка в пуховом платке — маленькая, Егору по плечо. Складывала расколовшиеся чурбачки в поленницу.
Егор знал эту семью — пенсионеры, переселившиеся в Мастерград в последнюю очередь, когда портал уже начал схлопываться. Дед с бабкой, дети и внуки остались там, в погибшем мире. Здесь у них никого, кроме друг друга.
Он посмотрел на часы — выходной, время есть.
— Здравствуйте, — подходя к калитке, сказал Егор.
Дед обернулся, щурясь на свет.
— Здорово, сынок. Ранний ты сегодня.
— Да мимо шел. Давайте помогу.
Старик замялся, переглянулся с женой.
— Да что ты, милый, мы сами... — начала было бабка.
— Ничего не знаю! — перебил Егор, открывая калитку. — Мне не трудно. А вам тяжело.
Он скинул куртку, повесил на кол, отобрал у деда колун.
— Эх, — вздохнул дед, отходя в сторону. — Спасибо, сынок. Старость — не радость. Раньше я за раз эту поленницу ворочал, а теперь... поясница проклятая. Дома, в старом мире, я на заводе всю жизнь оттрубил, думал на пенсии отдохну. Ан нет, а здоровье то...
Он присел на чурбак, достал кисет, принялся набивать трубку. В колонии наладили выделение никотина из самых обычных овощей: баклажанов. Им пропитывали капустные листья, совсем как в осажденной Германии времен второй мировой и курили сурогат.
Егор взял чурку, примерился, рубанул. Полешко разлетелось на две ровные половинки.
— Ого! — крякнул дед. — А ты сильный, парень.
— Бывший летчик, — не стал вдаваться в подробности Егор. — А сейчас в спецназе.
— Спецназ... — протянул дед. — Это хорошо. Всякое бывает, а так при деле. Ну, а девка у тебя, слыхали, — красавица, из здешних. Бажена, кажись?
— Ага, — коротко ответил Егор, не прекращая работы. Колун взлетал и опускался с глухим, размеренным стуком.
— Доброе дело, — кивнул дед. — Жениться надумал? — Егор молча кивнул. — И правильно. Молодость она быстро проходит, а с хорошей женой и жизнь в радость. Я вот свою, — он кивнул на бабку, что возилась у поленницы, — уже сорок лет терплю. И ничего, привык.
Колун летал в его руках с легкостью, обманчивой для непосвященного. Спецназовская выучка давала о себе знать: и сила, и выносливость, и поставленный удар. Чурки разлетались, как скорлупки.
Так, за разговорами, работа и спорилась. Дед травил байки про старый мир, про завод, на котором он когда-то работал, про то, как они с женой решились на переход через портал. Бабка не выходила из домика. Снежок поскрипывал, солнце поднималось выше, и мороз уже не казался таким сильным.
Поленница росла на глазах. Через час Егор вогнал колун в плаху последний раз, вытер лоб рукавом и оглядел дело рук своих.
— Все.
— Ох, спасибо тебе, сынок, — запричитала бабка. — Мы бы до вечера провозились. Пойдем, я тебя хоть пирожками угощу.
— Не надо, — замялся Егор. — Неудобно как-то. Я же просто так...
— Ничего не хочу знать! — бабка всплеснула руками, и голос ее стал таким твердым, что спорить не хотелось. — Обидишь, если не возьмешь!
— Бери, бери, — поддержал дед, прикуривая новую цигарку. — У нее пироги с капустой — пальчики оближешь. А то ишь, стеснительный нашелся.
Егор вздохнул, сдаваясь.
Бабка метнулась в дом и через минуту вернулась с чистой тряпицей, в которой что-то аппетитно парило.
— На, держи, милок. С капустой, с мясом, да вот с картошкой и грибами. Мои любимые, кстати.
Егор принял узелок. Пирожки были еще горячими, румяными, с тонкой, хрустящей корочкой. Один, с капустой, откусил тут же — не удержался.
— Вкусно, — выдохнул он совершенно искренне. — Спасибо большое.
— Ешь на здоровье, — бабка расплылась в улыбке и наклонилась поближе, зашептала горячо:
— Ты, Егорушка, настороже будь. Маринка Шушпанова уж больно лютует, что ты на Баженушку свою глаз положил. Уж так лютует. А девка она решительная. Уж как бы зла какого не приключилось.
Егор прикусил губу. Только мне бабских дрязг еще не хватало!
— Спасибо, бабушка.
Он уже застегивал куртку, когда на дорожке показалась знакомая фигура.
Отец Павел, в длинной рясе и теплой скуфье, с небольшим рюкзаком за спиной — видимо, шел к кому-то с требой. Осмотрел аккуратную поленницу во дворе, улыбнулся.
— Спаси тебя Христос, Егор, — сказал негромко, но отчетливо. — Доброе дело сделал. Старикам помочь — это как свечку перед иконой поставить.
Егор смутился еще больше, но кивнул.
— Спасибо, отец Павел. Я так...
— Не так, — перебил священник мягко. — А помог. Спаси тебя бог!
Он кивнул старикам, перекрестил их и зашагал дальше, оставляя на снегу цепочку глубоких следов.
Егор вздохнул, сунул пирожки в карман и зашагал домой. Солнце уже поднялось, снег искрился, и на душе было почему-то спокойно и тепло, несмотря на мороз.
* * *
Дневник Егора Петелина.
18 ноября
Наш Ушаков идет на поправку не по дням, а по часам. Уже сидит, уже строчит планы. Через неделю Пастухова его обещает выписать.
Я что пишу про планы то? После нашего похода всем стало ясно: колонии как воздух необходимо знать, что происходит в окрестностях Мастерграда, хотя бы в ближайших. Отец сказал, что Ушаков — лучший кандидат на организацию службы разведки. С ним уже говорил Чепанов, и он дал согласие. Жаль, что это не мое, я бы пошел! И что его 'СС' прозвали? Нормальный мужик — на батю чем-то похож по характеру!
Что насчет Баженочки — у нее все хорошо! Она работает в больнице. Ведет 'тяжелых': стариков после ударов, детей больных, с которыми наша медицина уже ничего сделать не может. Не всех, как Ушакова, вытаскивает с того света, но боль снимает и ускоряет заживление.
Короче, Пастухова довольна! Так вчера она выделила Бажене для проживания отдельную комнату на территории больницы. Так и сказала: 'Нечего девушке на зиму глядя в палатке жить!' Утром переселяли ее вместе с ее охранниками. У Бажены теперь собственный угол. Она уже обживается — поставила на подоконник засушенные цветы, развесила пучки трав. Довольная! Говорит в такой чистой теплой и светлой комнате она еще не жила.
| Предыдущая глава |
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
| Следующая глава |
