Не будите Зверя!

Марк повернулся к другу. Именно к другу — так и только так он мог назвать Джона.

— Да что они вообще себе позволяют?! Шестьдесят процентов! Это же чистое самоубийство! Я понимаю, если бы речь шла о спасении базы... Но эта аномалия... Она столько ждала, значит может еще подождать!

— Rube (чертов, по-английски) Голдберг... — пальцы Джона с такой силой сжали амулет, что казалось, вот-вот хрустнет металл, он отвернулся.

За бронестеклом стыл марсианский вечер. Воздух стремительно охлаждался, наполняясь ледяной колючестью. Безмолвие нарушало лишь завывание ветра, несущего по ржавой равнине потоки пыли, словно поземку, только багряную.

— Все это время, все эти месяцы... — в голосе Марка мелькнула тревога, — Десять человек постоянно в разъездах. Не на строительстве, не на прокладке туннелей, а на каких-то обследованиях. Дальние, многодневные походы. Будто мы тут не колонию строим, а.... ищем что-то. Это нелогично. Совершенно нелогично!

Он резко поднялся и замер перед Джоном.

— Нас используют, как расходный материал. А я не согласен. Необходимо что-то делать. Восстание... Не знаю! Сбежать бы отсюда, черт возьми!

Джон вскочил, амулет, выпав из пальцев, шлепнулся на койку.

— Бежать? Да ты спятил, Марк! Куда?! — его голос звенел от ярости и бессилия. — Мы на Марсе! Это тюрьма! Shoot (черт возьми по-английски), тюрьма размером с планету! Бежать отсюда НЕКУДА!

— Не знаю, — глухо проговорил Марк и скрипнул зубами, — Значит, нужно что-то изменить 'здесь'! Революция... Не знаю! — Марк повторил это слово, словно пробуя на вкус.

Джон расхохотался с каким-то повизгиванием.

— РЕВОЛЮЦИЯ?! Да они контролируют КАЖДЫЙ НАШ ВЗДОХ! Мы им не можем ничего противопоставить. НИ-ЧЕ-ГО! Только жалкую жизнь, которую они могут отключить ОДНОЙ КНОПКОЙ!

Он тяжело дышал, лицо исказила гримаса бессильной ярости. Марк замер, почуяв нечто серьезное и повернулся.

— Что ты имеешь в виду? — хрипло произнес.

Джон яростно ткнул себе в грудь пальцем.

— Кардиочип! Понимаешь?! Чип в сердце! Его нужно перепрошивать! Без него — мне КОНЕЦ! Голдберг... этот ублюдок... он знает! Сегодня он сказал в лицо: 'Откажешься от миссии — следующее обновление твой чип не получит!'

В комнате воцарилась тишина, звонкая, как в ледяной гробнице. Марк в полном изумлении смотрел в осунувшиеся лицо друга, и ему стало тревожно и муторно на душе, как у разведчика перед визитом на ненадежную явку.

— Но это... это же чудовищно, — голос Марка дрогнул, — Это не управление, это рабовладение. Это хуже, чем рабовладение.

— Добро пожаловать в реальный мир! На Марс, друг! -Джон с горьким сарказмом развел руками, — Здесь ВСЕ именно так! Весь этот адский цирк!

Марк медленно покачал головой и отвернулся к иллюминатору. В его глазах зажегся холодный, пристальный огонек.

— Нет. Не может быть, чтобы не было выхода. Не может быть, чтобы эта система была идеальной. Любая система имеет уязвимости. Любая. Поверь мне как физику.

— И что ты предлагаешь?! ВЗОРВАТЬ ВСЕХ К ЧЕРТЯМ СОБАЧЬИМ?! — ядовито осведомился Джон и оскалился в ухмылке, в которой сквозь нарочитое бахвальство угадывалась боль.

— Кто знает, кто знает... Сейчас, конечно, нет! Сейчас мы — винтики. Но как найти слабое место? Как, вот в чем вопрос... Ну так физик я или нет? Или погулять вышел?

Джон несколько мгновений сидел набычившись, глядя на товарища новым, оценивающим взглядом. Выдохнул. Рассмеялся — резко, искренне, лицо озарилось широкой улыбкой, обнажившей ряд белых, как снег на марсианских полюсах, зубов.

— ЛАДНО! ЧЕРТ С ТОБОЙ! ДАВАЙ, ГЕНИЙ! ПРОРВЕМСЯ! — он схватил амулет с койки и с силой вложил Марку в руку. — Держи! Тебе — на удачу! Она тебе нужнее, чем мне! И... — голос товарища дрогнул, — если что на память... Что был один такой, не самый плохой человек.

Амулет оказался неожиданно тяжелым и теплым от рук. Марк глянул в лицо — уловил сухой и тревожный блеск глаз друга.

Дрогнул лицом и обнял Джона. Сжал подарок в кулаке, чувствуя, как эта тяжесть становится символом их общего дела, тайного заговора против тюрьмы по имени Марс.

* * *

Марсоход 'Скарабей-3' уже не мчался — еле полз, окруженный непроницаемой, густой, как кисель, кроваво-серой пеленой и безуспешно пытался пробить фарами мрак. Казалось, они плывут не по дюнам, а в застывшем, враждебном море.

В салоне гудело и тряслось с низким, дребезжащим гулом, будто гигантский барабанщик исполнял по корпусу яростную, безумную дробь. Снаружи, с сухим, хлестким стуком, триллионы песчинок, разогнанных до скорости пули, били в бронированные стены и стекла, пытаясь сточить их до матовой мути. Металл обшивки протяжно скрежетал и выл, и с каждым новым ударом порыва казалось, что вот-вот пойдет трещина — не по корпусу шестиколесной машины, а по последней надежде.

На миг Марку показалось что НЕЧТО очень старое, голодное и, абсолютно чужое смотрит сквозь пыльный полог плотоядным взглядом. А что за ним? Бог весть. А возможно и богов здесь никогда не существовало.

А возможно... Он вздрогнул. Температура рухнула с пугающей скоростью. Еще пять минут тому назад забортный термометр показывал минус семнадцать градусов, а сейчас она упала до минус тридцати и продолжала рушится.

'Не сейчас, — лихорадочно стучала мысль сквозь грохот. — Только не сейчас. Этого не может произойти со мной'.

В углу, придавленный к стеллажу с образцами пород, корчился от боли Белов, вжимая ладонь в бок: при последнем крене ящик с кернами сорвался и угодил ему в ребра. Кореец Ду, не отрывая взгляда от хаоса мерцающих датчиков на панели, одной рукой пытался зафиксировать треснувший экран телеметрии, другой — на ощупь искал аварийную аптечку. Радио хрипело, захлебывалось помехами, то почти замолкая, и тогда в наушниках оставался только яростный треск статики — песчаная буря высекала из атмосферы колоссальные электрические заряды.

Над головой Джона Хайнца маятником качалась брезентовая петля аварийного люка, задевая шлем. Пальцы, вцепились в штурвал намертво, до побелевших костяшек, и уже почти не чувствовали боли.

— База! База — Damn! (черт вас возьми по-английски)! Это Хайнц из 'Скарабея-3', прием! — он кричал в микрофон гарнитуры, перекрывая грохот шум помех.

Противное шипение, пронзенное щелчками разрядов, и затем — сухой, лишенный всякой теплоты голос диспетчера:

— 'Скарабей-3', база на связи. Докладывайте обстановку, Хайнц.

— Обстановка — дерьмо, полное дерьмо! — Джон почти задыхался. — Давление падает! Ветер за сто двадцать! Мы в двадцати километрах к северо-востоку от Долины Надежды, на краю каньона! Буря... она нас настигла! До укрытия не дотянуть!

— Подтверждаю, 'Скарабей-3'. Ваш сигнал прерывается. Данные телеметрии поступают с перебоями. Рекомендую найти где можно укрыться, — В эфире снова воцарилось шипение, смешанное с оглушительным воем за бортом и неумолчным скрежетом абразива по корпусу.

Джон дико усмехнулся, и из губ вырвался сдавленный, истеричный смешок. — 'Скарабей-3', прием. Хайнц, подтвердите получение инструкций. Остановитесь и герметизируйтесь. Повторяю, останови...

— Понял! — перебил Джон, отчаянно выравнивая кренившуюся машину. Белов за спиной глухо застонал, пытаясь привстать. — Пытаемся закрепиться! Связь... связь может прерваться. Если что... передайте Голдбергу, что его полевые протоколы — адское дерьмо!

— 'Скарабей-3', не занимайтесь дискуссиями. Следуйте протоколу выживания. База ждет вашего возвращения.

'БАМ!'

Еще один сокрушительный порыв, будто кувалдой, ударил по левому борту. Марсоход кренился, гусеницы срывались в пустоту. Раздался оглушительный лязг сорвавшегося крепления и треск ломающегося композитного кожуха.

'Идиот... Мы все идиоты! Ну отсидел бы в карцере и что? После настоящей тюрьмы — не страшно!'

— Всем... привет... — хрипло прошептал Джон в микрофон, глядя, как Ду в отчаянии лупит пальцем по замкнувшей панели управления. — Если выживем... Кончается...

Связь оборвалась. Машину потащило словно по льду, как будто это не многотонная машина, а детская игрушка.

Абсолютная, звенящая пустота в эфире. Диспетчер на базе несколько раз вызвал 'Скарабей-3', его голос, намеренно лишенный эмоций, звучал теперь как одинокая, бессмысленная мантра в марсианской тишине, поглотившей и крик, и грохот, и надежду.

* * *

Тревога в планшете Марка Воронова — он как раз отдыхал после смены, прозвучала сухо: 'Шторм категории 'Омега' в Долине Надежды. Всем наземным группам немедленно вернуться в укрытия. Расчетное время до выхода на периметр базы: 1 час 47 минут. Скорость ветра у ядра: 180 км/ч. Видимость: нулевая. Атмосферное давление падает. Повторяю, немедленно в укрытия''.

За иллюминатором расстилался привычный ржавый пейзаж, но он знал — за горизонтом рождается слепая мощь, для которой люди лишь пыль.

Грядет песчаная бомбардировка, сравнимая с пескоструйкой на промышленной скорости. Реголит, острый как стекло, будет искать любую щель, любой микроскопический скол на обшивке, чтобы просочиться внутрь и вывести из строя фильтры, заклинить подвижные части. Электрические разряды выжгут антенны, ослепят камеры. А главное — буря несет холод. Температура упадет стремительно, и даже если корпус выдержит, системы обогрева могут не справиться с ледяной космической тягой. Буря не зла. Она просто есть.

И где-то в ее сердце — 'Скарабей-3'. Джон и еще двое.

Люди послали сюда роботов, а сами оказались плотью и кровью против чудовищной мощи чужой планеты. Тишина базы давила, словно голос Марса: 'Вы здесь ничто'.

Он смотрел в иллюминатор и видел багровый мрак, где его друг сжимает штурвал, а песок яростно скребет по обшивке. Самое страшное — беспомощность. Нельзя крикнуть 'держись'. Можно только ждать, пока слепая сила решит судьбу. Вся философия перед этим жалка и бесполезна, словно зонтик против урагана.

* * *

Глухой стук подошв из коридора проник даже через закрытую дверь. Голдберг оторвался от персональной консоли. настороженно прислушался и переключился на камеру в коридоре. Пожалуй, там собралась почти вся колония, кроме тех, кто был на смене.

Тишина в тоннелях 'Красного рассвета' была обманчивой. Она была не мертвой, а звенящей, словно натянутая струна. И вот струна эта лопнула. Известие о том, что, несмотря на прогноз бури людей направили в ее эпицентр — разнеслась по колонии со скоростью пожара в системе вентиляции.

Сперва это был лишь шепот. Шепот у кофейных автоматов, в душевых, у входа в мастерские. Отдельные слова, произнесенные вполголоса: 'самоубийство', 'преступление', 'нас не считают за людей'. Но шепот быстро перерос в гул. Недовольный, низкий ропот, который тек по стальным коридорам, как подземный гул накануне извержения.

'Мы для них никто! — прорвалось у кого-то, и фраза повисла в воздухе, став лозунгом, кристаллизовавшим общую ярость. — Пушечное мясо! Расходный материал!'

Это 'никто' жгло сильнее радиации. Оно отзывалось в каждом. В ученых, чьи открытия были ничто перед волей начальства. В инженерах, чьи жизни были лишь цифрами в отчете о выполнении плана. В техниках, водителях, которых могли отправить на верную смерть ради аномалии. У попавших в ловушку бури было не так много друзей, но трудные месяцы освоения планеты, сплотили людей. Если ты не придешь на помощь попавшим в западню, то и тебе не помогут. Один за всех и все за одного!

Этот ропот, эта яростная энергия нашла фокус. Точкой притяжения стал, как и следовало ожидать, коридор, ведущий к кабинету номер один. К тяжелой, бронированной двери с табличкой 'А. Голдберг. Начальник колонии'.

Люди не шли толпой. Они подходили поодиночке и небольшими группами. Молча. С мрачными, застывшими лицами. Они не скандировали и не ломились в дверь. Они стояли и ждали. Молчаливое скопление людей в утилитарных комбинезонах, чье присутствие было красноречивее любых криков. В их глазах горел не вопрос, а обвинение. И требование.

И тогда дверь кабинета открылась.

На пороге возник рослый охранник с усталым, почти апатичным лицом. Он перекрыл проход, встав рядом с роботом, и это соседство делало его не монолитом, а скорее уставшим профессионалом, которому поручили двойную работу. Бронированная дверь захлопнулась — одинокий, стальной щелчок, отозвавшийся эхом в коридоре. Звук приговора. Взгляд, холодный и сканирующий, скользнул по толпе и замер где-то вдали, будто он уже видел подобные сцены сто раз.

Рука на поясе рядом с кобурой, где до поры пряталась новейшая Beretta.

Его молчаливое присутствие была ответом на безмолвный ропот. Ответом, который ясно давал понять: вы можете бушевать, вы можете кипеть, но этот порог — последняя черта. И переступить ее не позволят.

Толпа замерла. Гнев столкнулся с бездушной стеной. В тишине, разрываемой лишь гулом систем жизнеобеспечения, стало понятно: колонисты затаили дыхание, застыв на грани между отчаянием и бунтом.

По коридору подошли еще трое охранников, Майкл Громовец и еще несколько приближенных к Голдбергу человек — но, в отличие от толпы, в руках они держали электрошокеры. С угрожающими лицами встали напротив толпы.

И тут человек-гора с усмешкой проговорил:

— Чего стоим? На меня смотрим? Так на мне узоров нет! Работать идите. Вас на Марс не для митингов привезли!

Слова, как плевок, ударили по нервам. Толпа дрогнула, поплыла вперед. Кулаки сжались. Еще миг и совершится непоправимое. Среди общего гула резко и надсадно закашлялся молодой техник с бледным лицом — тот самый, что недавно чинил вентиляцию в отсеке Джона. Он кашлял так, словно хотел выплюнуть наружу всю марсианскую пыль и свое бессилие.

Вперед выскочил Антон Гордеев, старший геолог. Его уважали все. Повернувшись к людям, поднял руку.

— Хватит. Он прав — стоять бесполезно, — обвел взглядом злые, потерянные лица. — Наши жизни для них — ничто. Расходимся. Глупо безоружным переть на пистолеты и шокеры. И пусть они помнят. Мы создали базу и наше молчание — приговор. им

Люди еще несколько минут стояли, упираясь взглядами в каменные лица охраны. Но ответа не было. Только гул систем и учащенное дыхание.

Люди разошлись медленно, не разговаривая. Не от страха. От осознания бесполезности. Унося с собой неразряженную молнию возмущения. Гнев застыл внутри, превратившись в холодное, твердое решение.

* * *

Буря отступила только на третьи сутки. За каменными стенами базы воцарилась гробовая, оглушающая тишина. Ландшафт за преградой бронестекла иллюминаторов изрезали незнакомые дюны, залитые тревожным бежево-багровым светом. Пропавших

людей все эти дни непрерывно вызывали, но Джон не выходил на радиосвязь.

Но на карте, ярко-алой каплей крови, висела точка последних координат маячка пропавшего марсохода. И против всякой логики эта точка продолжала теплиться в сознании не как место последнего контакта, а как место возможного спасения. Надежда цеплялась за версию о техническом сбое — хлипкий плотик в ледяном море неведомого.