Фантасмагория. Щит

Валентин Николаевич словно во сне, мучаясь смутными муками совести, все-таки принял предложение, и со временем все записи его "амбарной книги" оказались воплощенными в научно-фантастических произведениях, вышедших многотысячными тиражами под придуманным им псевдонимом. Как-то между делом он оказался соавтором и парочки киносценариев.

Прирученный читатель ждал очередную поделку, но кончились плодотворные дебютные идеи, список памятных записей "амбарной книги" исчерпался. Валентин Николаевич на нескольких книжных ярмарках вынужден был оправдываться: подождите, мол, я занят подготовкой к свершению качественного скачка в мировосприятии, в самом ближайшем будущем вы все ахнете, увидев настоящий шедевр.

Поглощенный текущими заботами, он жил в какой-то полудреме и почти не вникал в роковые события, происходившие в стране, полагая, что от него мало что зависит.

Жизнь меж тем катилась по проложенному на Небесах пути.

Скоропостижно умер Андрей Васильевич — никто не понял, от чего и при каких обстоятельствах. Бодрым и полным планов уехал в Женеву в командировку, а вернулся в свинцовом гробу. На похоронах вспомнили директорские слова, произнесенные в узком кругу и принятые за шутку, что пора уж ему начать жизнь с начала, но по понятным причинам не стали развивать тему. По негласному уговору, Валентин Николаевич не вникал в жизнь своего непосредственного начальника. Не стал докапываться и до тайны его ухода из жизни — все равно ведь не воротишь. Или не желал тревожить свой сон?

Новый директор, Нурсултан Валерьевич, был ему многим обязан, и положение Валентина Николаевича, обросшего полезными знакомствами и связями, сильно упрочилось.

Помимо значительного повышения зарплаты, Нурсултан Валерьевич перевел служебное жилье, ранее предоставленное Валентину Николаевичу, в муниципальное и пробил разрешение на его приватизацию. Выделил солидный пай на владение излишними производственными площадями, сдаваемыми в аренду, и подарил большой участок земли недалеко от городской границы под строительство коттеджного городка.

Так Валентин Николаевич стал не только уважаемым писателем-фантастом, но и крепким бизнесменом среднего пошиба, получавшим регулярный доход от аренды принадлежащих ему торговых площадей. Землевладелец, впрочем, из него не получился: когда его земля после очередных изменений границ муниципальных образований оказалась в черте города, он обменял ее на пакет акций крупной государственной нефтедобывающей компании.

Общая радужная картина омрачалась разве что тем, что вконец разладились отношения с сыном.

Гена замкнулся в себе, вытащить его на откровенный разговор не было никакой возможности. Он с трудом окончил институт и работал рядовым клерком в маленькой фирме "купи-продай". В конце концов, женился. Помня свое неустройство молодости, Валентин Николаевич щедро помогал ему деньгами.

Точнее, до Гены отцовская помощь доходила через Аленку, его жену. Девушка выходила замуж хромоножкой — одна нога ее была заметно короче другой. Валентин Николаевич много усилий приложил, чтобы ей сделали сложную операцию. Оплатил многолетний курс реабилитации, при каждой встрече совал ей в сумочку пачку денег. В результате наладил доверительные отношения с невесткой, как с родной дочерью.

Помимо столичных, у Валентина Николаевича объявилось много родственников — в Перми, Владивостоке, в Крыму. Периодически он высылал им крупные суммы, оплачивал обучение детей в частных учебных заведениях.

Прилично помогал Валентин Николаевич и бывшей жене своей, Валентине, доживавшей свой век черной вдовы в трехэтажном коттедже под Махачкалой наедине с богатым букетом тяжелых болезней.

Пять лет назад у Гены родилась девочка. Иришка, внучка его ненаглядная. Родненькая, славная, требующая любви и заботы. Валентин Николаевич души в ней не чаял и оформил ей дарственную на квартиру, решив, что дни свои он закончит в ставшем привычном пригородном поселке. А Гене с Аленкой, преодолев сыновье сопротивление, купит квартиру побольше.

Сейчас Гена с семьей в Сочи, в санатории. Раз в неделю, по воскресеньям, Валентин Николаевич подрядился приезжать, чтобы полить Аленкины цветы.

Вот почему он здесь очутился.

Но как так получилось, что он прожил четверть века, но в близкой памяти ничего не осталось? Не только недавние события приходится мучительно вспоминать — он вынужден выуживать из глубин подсознания даже элементарные навыки, приобретенные в эти годы. Например, умение пользоваться мобильным телефоном, нащупанным им во внутреннем кармане куртки. А кроме того, вспомнил, он научился пользоваться и персональным компьютером, и ноутбуком, и планшетником. Новости ныне вычитывает в интернете, но телевизоры со спутниковой антенной стоят у него в каждой комнате...

Жил он все это время или спал, имитируя существование разумного человека?!

Действительно, жизнь как сон.

Или сон как жизнь.

Так, а каково было его существование раньше?

Ясли. Детский сад. Школа. Он рос примерным мальчиком и не создавал родителям особых проблем. Много чего тогда с ним происходило. Всплывают в памяти разнообразные события, но, вероятно, из-за того, что много времени прошло, особых эмоций не вызывают.

Институт. Он сильно переживал при поступлении, сложно было учиться на первом и втором курсах. Но сейчас его душу совсем не бередят воспоминания о трудных днях былых.

После защиты диплома его вызвали в деканат. Сообщили, что стране не хватает младших офицеров, и на их курс пришла разнарядка: направить двух выпускников — всем им пару месяцев назад было присвоено звание лейтенант запаса — в армию. Руководство института долго отбирало кандидатов, взвешивало все "за" и "против" и решило, что Валентин Николаевич должен лечь на амбразуру. У других выпускников нашлось много причин, именно сейчас препятствующих отдаче своего гражданского долга государству. А у него столичная прописка есть, завидное распределение за ним останется, и через два года он, приобретя уникальный жизненный опыт, вернется к привычной жизни...

Так Валентин Николаевич, одетый в новую с иголочки лейтенантскую форму, очутился в маленьком северном поселке городского типа, обнесенном забором и удаленном от ближайшего областного центра на добрые полсотни километров. Едва освоился на службе, научился сдавать нормативы по физической подготовке, командование войсковой части разродилось приказом о направлении его на учебу. Из полусотни претендентов на получение высшего военного образования было выбрано всего двое — он да Александр Торбеев.

Приказы в армии не обсуждают, он поехал в столицу. Можно было бы провалить вступительные экзамены, но гордость не позволила. К тому ж два года жизни с родителями. К тому ж нескрываемая зависть сослуживцев: послали штафирку, а их, кадровых, тянущих лямку с суворовского училища, прокатили...

Вернувшись в привычную обстановку, Валентин Николаевич встретился с Алексеем Алексеевичем, научным руководителем его диплома.

Тот рвался в члены-корреспонденты, старался пометить своим именем как можно больше публикаций по различным научным направлениям, застолбить за собой приоритет. Он уговорил Валентина Николаевича продолжить дипломные разработки. В соавторстве они подготовили несколько статей в зарубежные и академические научные журналы. Алексей Алексеевич уверовал, что членство в Академии наук ему гарантировано. Обрисовал и Валентину Николаевичу блестящее ученое будущее, забронировал место в аспирантуре. В общем, перспективы были радужные.

Но все хорошее рано или поздно кончается. Получил Валентин Николаевич диплом о втором, военном образовании. Вернулся в гарнизонный городок и написал рапорт об увольнении. Что тут началось!

Решил уволиться? Да как же так! А кто отрабатывать будет вложенные в него средства? Сотни офицеров спят и видят себя учащимися в столичной академии, но счастье улыбнулось не им, а ему... В общем, об увольнении и речи не может быть.

Было еще одно важное обстоятельство, задержавшее Валентина Николаевича на военной службе.

По возвращению в родную часть Сашка Торбеев организовал славную пирушку под предлогом "обмыва" полученных им дипломов. Начали ранним утром на заветной полянке в лесу с шашлыков, обильно запиваемых коньячным спиртом. Продолжили в гарнизонной столовой, прикончив два ящика водки. А утром Валентин Николаевич проснулся в одной кровати с Валентиной, буфетчицей.

Их связь продолжилась. Где-то через месяц Валентина сообщила, что ждет ребенка. Валентин Николаевич был рад подвернувшейся возможности предложить ей руку и сердце.

Свадьбу сыграли самую обыкновенную. Лейтмотивом всех поздравлений и тостов было банальное "Валентин и Валентина — как это красиво, как романтично". А в ушах Валентина Николаевича звучал вкрадчивый голос анонимного доброжелателя, позвонившего ему во время последнего дежурства по служебному телефону. Не его, мол, ребенок. На отцовство с полным правом может претендовать не менее десятка человек, как офицеров и прапорщиков, так и наиболее ретивых срочников. Не зря Валентину прямо в глаза кличут Турбиной — за безотказность и легендарную производительность по удовлетворению всех давних знакомых и впервые встреченных особ мужского пола. Одна такая у них в гарнизоне. Валентин Николаевич тихо ответил, что считает ниже собственного достоинства прислушиваться к грязным слухам и доносам.

Много хлопот принесла ему семейная жизнь, много нервов и здоровья он потратил. Но никогда Валентин Николаевич не жалел, что судьба свела его с Валентиной. И если б сейчас она попросилась вернуться к нему, он с радостью принял бы ее.

Роды были трудные, Гена чудом выжил и всю жизнь был болезненным, хилым ребенком. Сильно отставал в развитии, не блистал ни живостью, ни сообразительностью. Валентин Николаевич постоянно пас его, развивал, заставлял заниматься физкультурой, гулял, делал вместе с ним школьные уроки.

Валентина мечтала о своей, отдельной квартире, чтоб никто им не мешал, чтоб можно было благоустроить ее как картинку из глянцевого журнала. Всю недолгую свою жизнь прожила она на людях — в бараке, в коммуналке, в общежитии.

Командование могло выделить отдельную жилплощадь, но при условии, если Валентин Николаевич выпишется с родительской, столичной. Он так и сделал.

С большим старанием создавали они уют своего семейного гнездышка.

В буфет после декретного отпуска Валентина не вернулась, работала библиотекарем. Ее зарплата была копеечной, денег не хватало. Валентин Николаевич нашел выход — начал репетиторствовать, готовить школьников старших классов к поступлению в институт. Спустя много лет на каком-то торжестве полушутя сказали, что он дал путевку в жизнь всем здешним оболтусам, получившим высшее образование только благодаря его терпению и менторским талантам.

Со временем Валентине снова стало не хватать денег. Загрустила она. Принялась жаловаться, что надоело считать копейки, судачить об одних и тех же горе-героях, глядеть на одни и те же постные рожи. Зазря в этом медвежьем углу пропадает ее красота и молодость.

Устроилась продавщицей на рынке, открывшемся у проходной военного городка. Сильно уставала, но держалась за новое место. А однажды сказала: " Ты — навоз. Удобрение, на котором вырастают умные люди. А я не хочу быть навозной мухой. Я уезжаю". И уехала вместе с усатым азербайджанцем, торговавшим специями и орехами круглогодично и сезонно — помидорами и абрикосами.

А в это время пришла страшная весть: родители Валентина Николаевича погибли в автомобильной катастрофе. Долго шли телеграммы, и он не успел на похороны. Родительскую квартиру опечатали. Потом сообщили, что она отходит в ведение государства. Валентин Николаевич не может претендовать на родительскую жилплощадь, ибо ранее выписался. Да и дома на Кутузовском на особом внимании столичных властей.

Контейнер с багажом, содержащим добротную родительскую мебель, дедовский и прадедовский фарфор и хрусталь, а также богатейшую библиотеку, затерялся в дороге. Удалось продать за полцены садовый участок. Как раз заявилась сбежавшая жена, Валентин Николаевич отдал ей все деньги.

Валентина съездила в областной центр, купила норковую шубу, покрасовалась в обновке с недельку и... вновь уехала. С каким-то дальним родственником своего первого азербайджанца. А в гарнизонном паспортном столе Валентину Николаевичу сообщили, что его брак расторгнут. Несовершеннолетнего сына — в порядке исключения — оставили при нем, так как в социальном отношении он устроен лучше, чем непутевая мать, не имеющая постоянного источника дохода.

Долгие ежедневные занятия с сыном и репетиторство съедали почти все время, свободное от дежурств. Но все равно надо было как-то коротать одинокие вечера и ночи. Чтобы отвлечься от безрадостных будней Валентин Николаевич начал писать фантастику. Постепенно втянулся в это неблагодарное занятие. Уже и на дежурствах пристрастился мысленно уходить в иную, яркую и добрую реальность.

Приобрел пишущую машинку, научился печатать. Обнаружил, что труд машинисток очень тяжел, а пишет он недопустимо нудно и длинно. Принялся шлифовать свой литературный язык дабы зазря не вставлять в тексты ни одного лишнего слова.

Чтобы опубликовать свои опусы, и мысли у него не было. Во-первых, негде. Во-вторых, военная служба научила его не выделяться из общей массы. Кто он такой, чтобы претендовать на что-то большее, чем числиться рядовым майором? Хочет новых приключений на свою... голову?

Вначале трудно было придумать интересный сюжет, идеи рассказов рождались с большим скрипом. А потом словно краник какой открылся, и пришлось завести "амбарную книгу" для записи пришедших в голову, но пока не реализованных сюжетов.

Как-то поймал себя на чувстве жалости к окружающим его людям: они полностью погружены в обыденность, а он существует сразу в нескольких мирах — в обычном и в придуманном, одновременно проживает несколько жизней — свою и своих героев...

Повеяло переменами. Начались сокращения. Офицеров стали увольнять со службы. В первую очередь выгоняли тех, кто не мог похвастаться дедами или отцами-военнослужащими, кто в чем-либо проштрафился, кого причислили к неперспективным. Ему тоже предложили уйти на пенсию.

Гена как раз заканчивал школу. Ему требовалась помощь в поступлении в институт, в дальнейшей учебе. Следовательно, надо было уезжать из гарнизонного захолустья, и Валентин Николаевич написал рапорт об увольнении.

По закону он имел право вернуться в тот город, из которого его призывали, и получить в нем от государства отдельное жилье.

Но законы были писаны очень грамотно.

Право на получение квартиры в столице? Пожалуйста, но... очередь в лучшем случае лет на десять. Для включения в нее, кстати, обязательна справка о том, что предыдущую квартиру сдал государству и жить тебе абсолютно негде.

Устроиться в ожидание жилья на работу? Пожалуйста, но... только при наличии столичной прописки, коя дается лишь при законном проживании на своей жилплощади.

Помог Сашка Торбеев — устроил внештатным сотрудником в исполком. После очередной волны борьбы с бюрократией работать там стало некому. Брали кого угодно, о прописке даже не вспоминали — им самим лучше знать, где и как какие подзаконные акты можно нарушать ради блага общего дела. И очередь на получение жилья они сами устанавливают и корректируют.