2031-2035. Распад демократии

— Как работает?

— Пока никак. Крестьяне не хотят менять рис на золото, говорят, рис можно съесть, а золото нельзя. Торговцы не берут наши кьяты, не знают, куда их потом деть.

Через два дня я перебираюсь в другой район, подконтрольный другой группировке. Там нет золотых стандартов, работает прямой бартер. Китайские контрабандисты привозят ширпотреб, медикаменты, оружие, забирают нефрит и редкоземельные металлы. Никаких денег, только грузовики через границу.

Торговец на вопрос о юанях усмехается:

— Юани — это для больших контрактов. Здесь нужны патроны и антибиотики.

Вечером ополченец показывает автомат, новый, китайский, пахнет смазкой.

— Сколько?

— Пять килограммов нефрита и две коробки амоксициллина.

— А золото бы взял?

— Золото не едят, золотом не стреляют.

Третий район, ближе к индийской границе, использует индийские рупии и местные талоны. В итоге в радиусе трехсот километров сосуществуют три экономические системы: золотой стандарт (не работает), бартер (работает медленно) и рупии (работают только для товаров из Индии).

Из Мьянмы в Аккру. Гана долгие годы считалась образцом стабильности в Западной Африке. Крах доллара ударил по ней больнее многих: Гана производит какао и золото, но импортирует почти все, от риса до бензина.

Говорит профессор Кваме из министерства планирования:

— Валюты нет. Золото продаем Китаю и Индии, получаем юани и рупии, на них покупаем только их товары. А нам нужны товары со всего мира. Пытаемся договариваться о свопах: какао на рис из Вьетнама, золото на нефть из Нигерии. Работает медленно — бюрократия, коррупция, недоверие. Каждый контракт согласовывают по полгода.

Он предлагает съездить в деревню на севере, в район Вольты. Пять часов по разбитой дороге, и мы в поселении человек на пятьсот. Ни электричества, ни водопровода, ни магазинов. Но люди не выглядят голодными.

Старейшина Ама, пожилая женщина в пестрой ткани, рассказывает через перевод:

— Раньше молодежь уезжала в Аккру, искала работу. Возвращались с деньгами, покупали рис, сахар, масло. Теперь Аккры нет, денег нет, работы нет. Вернулись.

— Чем живут?

— Как деды жили. Сажают маниоку, ямс, кукурузу, держат кур, коз. Меняются. У кого маниока, меняет на рыбу у тех, кто у реки.

— Деньги нужны?

— Зачем? В городе ничего не купишь, а здесь все есть. Немного, но есть.

Проходим по деревне. Молодые парни чинят крыши, девушки толкут маниоку в деревянных ступах, дети бегают с козами. Почти у каждого мобильный телефон.

Парень, вернувшийся из Аккры год назад, показывает:

— У нас чат в Матриксе. Если кому-то что-то нужно, пишет. Меняемся через чат. Телефон от солнца заряжается, есть панель.

— А мобильные деньги?

— Были. Сервера не работают, банки закрылись. Теперь только чат и бартер.

— Скучаешь по городу?

— В городе шумно, машины, люди, пиво в баре. Здесь пива нет, но есть пальмовое вино. И тихо. И все свои. Наверное, так лучше.

Везде одна картина — старый мир рухнул, новый еще не родился.

Перу привязали себя к Китаю через медь. Страна выживет, но зависимость будет жестче долларовой, теперь это не финансовая, а прямая товарная привязка. Мьянма распалась на уделы, где каждый пытается изобрести свои деньги. Гана откатилась в натуральное хозяйство и обнаружила, что так тоже можно жить. Без перспектив роста, без денежного обращения, без связи с миром, но можно.

Глобальный Юг всегда был сырьевой периферией. Когда центр исчез, периферия осталась одна. Кто-то нашел нового хозяина, кто-то ушел в автаркию, кто-то просто выпал из истории.

В самолете, летящем через Атлантику, я записал в блокнот:

"Свобода оказалась тяжелым бременем, особенно для тех, кто не умел быть свободным. Доллар был и цепью, и опорой. Теперь нет ни цепи, ни опоры, есть только земля. У кого есть земля — выживут, у кого только деньги — пропадут".

За окном темно. Где-то внизу Африка, континент, который всегда был беден деньгами, но богат землей. Может, теперь его время. Или время окончательного забвения.

Я не знаю. Никто не знает.

Они не помнят мира без масок. Для пятилетнего ребенка лицо воспитательницы -пара глаз над белой тканью. Для десятилетнего друзья существуют в квадратиках Zoom, а прикосновение к другому человеку — нарушение правил, за которое ругают взрослые.

Прошло восемь лет с начала пандемии COVID-27. Вирус практически побежден, вакцины обновляются, смертность снизилась до обычного уровня, ограничения отменены. Но мы только начинаем понимать цену, которую заплатили. И платят ее сейчас не политики или экономисты, платят дети.

В детском саду в пригороде Лиона тишина. Тридцать детей сидят за индивидуальными столами на расстоянии двух метров друг от друга. На каждом маска. Воспитательница Мари Клод показывает картинки:

— Дети, кто скажет, что делает этот мальчик?

На картинке — улыбающийся ребенок. Дети молчат. Один поднимает руку:

— У него рот видно. Почему?

Мари Клод работает в саду 20 лет.

— Я помню времена, когда дети бегали, обнимались, дрались подушками, — говорит она. — Теперь они сидят. Они не умеют играть вместе. Они умеют играть рядом. Каждый сам в себе"

Психологи бьют тревогу. Термин "карантинный аутизм" уже вошел в обиход, так называют приобретенную неспособность к нормальному социальному взаимодействию у детей, чье детство пришлось на пик пандемии.

— Это не клинический аутизм, — поясняет детский психиатр Жан-Люк Депардье, первым описавший феномен. — У этих детей нет нейрофизиологических нарушений. Но у них не сформировались базовые социальные навыки. Они не понимают, зачем смотреть в глаза, не знают, как попросить помощи у чужого взрослого. Для них норма — одиночество".

Школьный психолог из Берлина Анна Вебер ведет дневник наблюдений. Вот запись от 12 февраля 2035 года:

"Мальчик, 10 лет. Отказывается ходить в столовую, говорит, там много детей и они на него дышат. На вопрос, что страшного в дыхании, ответил, что чужое дыхание убивает. Ему объясняют, что теперь можно, он не верит".

В школе, где работает Анна, ввели специальные уроки — "Учимся дружить". Детей учат здороваться за руку, играть в игры, где нужно касаться друг друга, сидеть за одной партой.

— Это звучит дико, — признает Анна. — Но мы действительно учим детей тому, что раньше усваивалось само собой. Они боятся. Для них прикоснуться к другому — как для нас прыгнуть с парашютом. Можно, но очень страшно.

Старшим подросткам, которым сейчас 15-17 лет, повезло больше, они застали домасочное детство. Но именно на их долю пришелся пик изоляции в 2027-2029 годах, когда закрыли школы, а единственным окном в мир стал экран.

Им сейчас трудно. По данным Европейского агентства по психическому здоровью (EU-MHA), уровень социальной тревожности среди подростков вырос втрое по сравнению с 2019 годом. Количество диагностированных депрессий выросло вдвое. Каждый пятый подросток в возрасте 16-18 лет ни разу не целовался. Не потому что не хочет, просто страшно.

— Мы встречались в сети три месяца, — расскажет потом историкам молодая женщина из Сан-Франциско, на тот момент юная девушка. — Переписывались, разговаривали по видео. Потом решили встретиться вживую. Я боялась, что он чихнет иди что у него поднимется температура. Мы встретились в парке, оба в масках, сидели на разных концах скамейки. Через несколько минут он спросил: "Можно я сниму маску?" Я испугалась и сказала: "Нет". Он обиделся. Мы больше не встречались.

Психолог из Лейденского университета Мартен ван ден Берг, изучающий романтические отношения в постпандемийном мире, говорит:

— Мы видим феномен "цифрового ухаживания". Подростки отлично коммуницируют в сети, они могут часами общаться, даже заниматься виртуальным сексом в метавселенных. Но при переходе в реальность они теряются, реальность пугает их больше, чем любой вирус.

Исследователи сравнивают то, что происходит сейчас, с гигантским социальным экспериментом, результаты которого мы увидим через 10=20 лет.

— Мы лишили детей того, что делает человека человеком — тактильности, спонтанности, живого общения, — говорит профессор развития детей Лондонского университета Сара Джонсон. — Мы заменили это масками, дистанцией и антисептиками. Да, мы спасли их от вируса. Но что мы сделали с их психикой?

Есть и обнадеживающие данные. Исследование, проведенное в Нидерландах в конце 2034 года, показало: если детей 8-10 лет из "карантинной когорты" поместить в среду с низкими барьерами для контакта (спортивные секции, творческие кружки), их социальные навыки частично восстанавливаются. Проблема не в физиологии, а в отсутствии привычки.

— Они как дети, которые выросли в пустыне и впервые видят воду, — объясняет профессор Джонсон. — Они не умеют плавать. Но если их учить — научатся.

Вопрос в том, будет ли у общества желание и ресурсы учить их. Пока что школы и психологические службы Европы работают на пределе. Денег на реабилитацию не хватает, программы помощи детям, пострадавшим от пандемии, финансируются по остаточному принципу.

В детском саду в пригороде Лиона воспитательница Мари Клод пытается провести занятие. Тема — "Моя семья". Дети рисуют.

Один мальчик, пяти лет, рисует дом, солнце и фигуры людей. У всех фигур нарисованы маски. Воспитательница спрашивает:

— Почему у всех маски?

Ребенок смотрит удивленно:

— А разве люди бывают без масок?

Мари Клод не знает, что ответить. Она думает о том, что через десять лет эти дети пойдут в университеты, а через сорок будут управлять странами. И у них в голове будет картина мира, где норма — это маска, а открытые лица — исключение.

Что это будет за мир — мы увидим совсем скоро. Поколение масок уже идет.

Вспомните свою жизнь до 2025 года. Если вы читаете это с экрана умных часов, которые утром посоветовали вам выпить витамин D, вы уже живете в другой реальности.

Восемь лет назад, когда мир столкнулся с COVID-27, никто не думал о технологиях как о спасении. Думали о выживании.

Теперь, когда пандемия официально перешла в эндемичную стадию, а большинство ограничений снято, мы попытались ответить на вопрос: что из созданного в те годы осталось с нами навсегда?

Самый устойчивый миф уходящего десятилетия — что роботы вытеснили людей с улиц. Это не так.

В логистике произошла революция, но она не была тотальной. Пик роботизации пришелся на 2029-2031 годы, когда здоровых людей просто не хватало. Китайские компании в Шэньчжэне и Ухане нарастили производство наземных роботов-доставщиков в тысячи раз, с сотен до сотен тысяч единиц. Но уже к 2033, когда появились первые вакцины и коллективный иммунитет, обнаружилось, что роботы хороши на "последней миле" только в новых кварталах с широкими тротуарами и пандусами. В старых районах Европы и в американских пригородах с их индивидуальными почтовыми ящиками люди по-прежнему предпочитают живых курьеров.

— Робот не откроет калитку, если сломалась щеколда. Он не передаст посылку соседке, если вас нет дома, — объясняет Томас Беккер, глава департамента городской логистики Берлина. — Мы встроили роботов в систему, но не заменили ими людей. Сейчас на десять тысяч жителей Берлина приходится около сорока роботов-доставщиков. Это заметно, но это не "армия машин".

Дроны, которые обещали заполонить небо, остались в нише экспресс-доставки лекарств и документов в бизнес-кварталах. Рой из пятикилограммовых дронов над жилым районом — слишком дорогое и шумное удовольствие, чтобы стать массовым.

Когда врачей не хватало, а пациенты умирали в очередях, алгоритмы машинного обучения, обученные на миллионах записей кашля и голосов, стали инструментом первичной сортировки. Израильское приложение VocaHealth, позже купленное конгломератом Aegis, к 2030 году позволяло с вероятностью около 85% отличить вирусную пневмонию от обычной простуды за 30 секунд.

— Мы не доверяли ему диагноз, — вспоминает доктор Сара Оконкво, работавшая в полевом госпитале в Лагосе. — Но мы доверяли ему сортировать очередь. Красный индикатор — в реанимацию, зеленый — в обычную палату. Машина не знала усталости и не паниковала. Она спасла тысячи жизней просто тем, что рассортировала их правильно.

Сейчас ни один уважающий себя диагностический центр в странах Северного блока ЕС не обходится без ИИ-ассистента при анализе КТ или МРТ. Но окончательное слово всегда за человеком. Страх перед роботом-врачом, активно подогревавшийся в 2020-е, рассеялся сам собой, когда выяснилось, что ИИ отлично видит паттерны, но плохо понимает контекст.

Самый противоречивый итог пандемии — повсеместное распространение носимой биометрии. Сейчас умные часы, перстни или браслеты носят более половины взрослого населения развитых стран. Устройства умеют измерять температуру с точностью до 0.1 градуса, ЭКГ, уровень кислорода и даже предсказывать начало респираторного заболевания за 24-36 часов до.

Но главная битва десятилетия развернулась не вокруг технологий, а вокруг данных.

В Китае и странах Восточного блока ЕС интеграция биометрических данных с системами социального страхования стала фактически обязательной. Носишь часы — получаешь скидку на страховку и доступ к работе в офисе. Не носишь — платишь вдвое больше за медицинский полис.

В Северном блоке и в некоторых штатах США, напротив, победили "приватисты". Под давлением общественности в 2032-2033 годах были приняты законы, запрещающие работодателям и страховщикам требовать доступ к биометрическим данным. Рынок отреагировал появлением "автономных" устройств, которые хранят все показатели локально и не передают их никому.

— Мы оказались в странном мире, — говорит Клара Шмидт, аналитик Берлинского центра цифровой этики. — У меня на руке часы, которые знают о моем здоровье больше, чем мой лечащий врач. Но чтобы получить это знание, врач должен уговорить меня дать ему доступ к экрану. Это перевернуло традиционную медицину с ног на голову.

Технологические изменения невозможно рассматривать вне политического контекста. И здесь 2035 год предлагает картину, от которой у отцов-основателей Евросоюза, наверное, случился бы инфаркт.

ЕС окончательно распался на три технологических кластера. Северный развивает промышленную автоматизацию и жесткие стандарты защиты данных. Южный сделал ставку на телемедицину и цифровые туристические пропуска. Восточный интегрируется с китайской экосистемой контроля и слежения.

США только в прошлом году вышли из двухлетнего кризиса, когда страна жила с двумя президентами, не признающими один другого. Компромиссная администрация под руководством демократа Эми Клобушар и республиканца Ларри Хогана пытается восстановить федеральное регулирование, но за годы двоевластия ключевые технологии оказались в руках трех гигантских конгломератов: Nexus, Atlas и Aegis. Государство вынуждено договариваться с ними как с равными партнерами.

В Азии и Африке доминируют китайские стандарты носимой электроники, они создают параллельную технологическую вселенную, почти несовместимую с западной.